Не надо нам ваши пирожки, Галина Сергеевна. Там одно тесто да сахар, никакой пользы. Мы стараемся сладкое ограничивать, у Артемки аллергия может начаться. Пожалуйста, заберите обратно.
Инга стояла, опершись о косяк двери, скрестив руки на груди. В её взгляде читалась усталость и категоричность: для неё разговор был закончен. Я даже шаг внутрь не сделала хотя добиралась через весь заснеженный город, везя из Митино сумку с гостинцами, специально для внука. Дождь мелкий противно моросил, пальто намокло, ноги в сапогах занемели, а холоднее всего было от Ингиного ледяного тона.
Инга, там же творог, свой, с дачи… начала я осторожно, топчась на месте. Только что испекла, витаминов полно. Зимой ведь…
Если заболеет купим лекарства, перебила она, приглаживая волосы. Галина Сергеевна, вы же знаете правила. Сначала звоните. Не появляйтесь вот так, неожиданно. У Артёма сон, он спит. Вы чуть не разбудили его, когда звонили.
Я же Павлу звонила, он сказал дома вы…
Павел вечно путает. Простите, но сейчас не могу вас принять. Через полчаса у меня семинар, надо готовиться. Всего хорошего.
Дверь закрылось с резким щелчком. Я стояла на лестнице, смотрела на этот глазок, как на что-то чужое и недружелюбное. А ведь привезла не себе, а внучку. И теперь не только варенье, но и я оказалась ненужной.
И шагала я вниз пешком, не дожидаясь лифта, лишь бы обида не прорвалась наружу слезами. Я же бабушка, не чужая, Артёмке уже четыре, а вижу по праздникам и всегда под контролем Инги. «Не гладьте, не целуйте микробы», «не давайте сладкое», «не говорите лишнего». Павел всегда отводит глаза: проще уступить жене, чем спорить за мать. «Мам, ну ты же знаешь Ингу, она всё по-научному», только и твердит.
На улице я присела на сырую скамейку на остановку да идти не было сил. В голове проносилась жизнь: как с Фёдором, покойным мужем, радовались, когда Павел привёл Ингу в дом. Казалась разумной, активной, сразу заявила карьера, не домашние хлопоты. Я только кивнула что ж, времена такие. Кто бы подумал, что карьера станет стеной между нами.
После того дождя, выставленной банки варенья, все отношения ушли в глухую оборону. Я перестала первая звонить, боясь снова услышать холод. Павел звонил торопливо, будто извиняясь за то, что живёт своей, не моей, жизнью.
Мам, на этих выходных не получится. Инга записала Артёма в кружок, у него развивашка в загородном центре…
Ну, хорошо, сынок. Главное, ему нравится, только говорила я, смотря на приготовленные пироги: раз не едят выброшу…
Остерегаясь быть лишней, чужой даже на празднике, я всё реже появлялась у них на пороге. А подруги во дворе хвастаются: вот, внуки в театре, в парке. Показывают фото, смеются. Я только улыбалась, прятала свою тоску, ведь даже страницу Инга заблокировала после моего бестактного комментария: «Артём без шапки не простудится?» Скандал, обвинения в «нарушении границ», обида.
Время стало затягиваться в вязкую тяготу: телевизор, вязание, прогулки на лавочке, одиночество в углах двухкомнатной. Старые фото молча напоминали: была нужна теперь нет.
Три месяца спустя, в феврале, когда ветер обрывает занесённые снегом улицы, я сидела у окна, вязала и слушала вьюгу. Вдруг звонок и шерстяной клубок выпал из рук. На экране: Павел.
Алло, сынок? Что случилось?
В трубке гул, голос дрожит.
Мам… можешь прийти? Срочно.
Господи, что там? С Артёмом?
С ним всё хорошо, он спит дома, но Ингу увезли по скорой, аппендицит с осложнениями, подозревают перитонит… Операция срочно. Я в больнице, жду врача.
Боже мой… А Артём один?
Да, один. Затушил свет, заснул, но вдруг проснётся, испугается. Я не могу уехать, пока про Ингу не узнаю. А тёща… Наталья Павловна улетела в Сочи на семинар, трубку не берёт.
Я застыла. Вспомнила тот стыд, ту закрытую дверь, слова про ненужное варенье, надменный взгляд тёщи, которой внук не важен. Но мысль: мальчик может проснуться в пустом доме перекрыла всё.
Давай код домофона и ключи. Где запасные?
У консьержа, оставил. Спасибо, мам. Только аккуратней, Инга просила ничего не менять.
Павел! рявкнула я строго, как лет двадцать назад. Не до того сейчас думать о тарелках, еду, сын.
Я вызвала такси, тряслась всю дорогу через заснеженную Москву, теребя сумку. Шла не в гости, а спасать своих. Консьерж раздражённо выдала ключи после долгого поиска. Я тихо открыла дверь, строжась не шуметь. Всё было чисто, будто в палате. В коридоре только ночник.
Заглянула в детскую: Артём спит, укрыто небрежно, щёчки розовые, выглядел таким беззащитным, что сердце болезненно сжалось. Подправила одеяло, погладила по щеке; невольно прошептала: «Малыш мой».
На кухне стерильность, график на холодильнике: «7:00 подъём, 7:30 завтрак, каша безлактозная…» Ни конфет, ни булочек одни банки с семенами и какими-то порошками. Захотелось напечь что-то простое, домашнее, но решила не нарушать.
Я села, ждала звонка. Павел позвонил под утро: Ингу прооперировали, всё вовремя, врачи успели. Теперь лежать долго, неделя минимум. И на работе у него завал, проект сдавать, уволят платить ипотеку нечем.
Можешь с Артёмом пару дней посидеть? Няню новую найти не успели, старая ушла неделю назад, Инга выдвигает строгие требования…
Я усмехнулась про себя какие уж тут требования.
Ладно, Павел. Всё сделаю.
Утром Артём проснулся. Смотря на меня, сначала насторожился. Забился на кровати, глаза протирает кулачками.
А где мама?
Мама заболела, её врачи лечат, говорила я мягко, села рядом, чтобы не напугать. Папа на работе. А я с тобой побуду. Помнишь меня? Бабушка Галя.
Он долго рассматривал меня.
Мама говорит, ты неправильно кормишь и включаешь плохие мультики…
Я всё проглотила, не показала обиды.
Может, и старые, зато добрые. А кормить буду так, как мама хочет. Пойдём умоемся?
День был сложный. Артём упрямился, искал планшет не нашёл, видно спрятан. Я попыталась по графику сварить «безлактозную кашу» мучилась с баночками, не поняла, что это. В итоге сделала овсянку на воде с яблоком. Артём съел всю, даже добавки попросил.
Вкусно тебе?
Ага. Мама такую не варит, у неё она как клей, признался.
Потихоньку лёд начал таять. Вечером Павел задержался опять, просил остаться еще на ночь. Я осталась. Потом ещё день, ещё… Тёща объявилась только на третий день из Сочи.
Галочка, как у вас там? звонит, фоном шум моря. У меня ретрит, прям не могу отключиться, чакры открываются! Посиди с внучком, ты же на пенсии, времени навалом, а я Инге ментально лучи шлю!
Я только хмыкнула: лучи лучами, кушать-то ребёнку надо.
По дому стала жить я, всё поддерживала по-своему, но постепенно жизнь пробиралась в эти стерильные стены. На полу появился город из подушек, на кухне пахло куриным супом и простыми котлетами (муку нашла в недрах шкафчика, замесила домашнее тесто). Артём начал смеяться, стал обычным мальчиком, гоняющим машинки и слушающим «Дядю Фёдора».
Вечером читаем «Простоквашино», он прижимается ко мне:
Бабушка, ты уйдёшь, когда мама вернётся?
У меня свой дом, Артёмушка.
Не уходи, пожалуйста. Ты вкусно пахнешь булочками.
Я отвернулась, чтобы не выдать слёзы. Ради этого стоило всё терпеть.
Ингу через десять дней выписали. Бледная, похудевшая, держится за живот. Павел помог ей разуться. Я вышла встречать, руки в фартук вытираю.
Инга оглядела квартиру. В воздухе пахло ватрушками, а игрушки по всему залу. Я напряглась жду: сейчас начнётся про «грязь», «глютен», «режим».
Мама! Артём бросился к ней, невзирая на осторожность. Мама, смотри, мы крепость построили! Бабушка научила пуговицы пришивать!
Инга поморщилась, но рукой сына прижала к себе. А потом посмотрела на меня. Не злобно, а иначе устало.
Галина Сергеевна, вы суп сварили?
А как же, куриный, настоящий, с вызовом ответила я. Дите силы набирает. И ватрушки, творог с рынка.
Она молчала. Павел переводил взгляд с меня на жену.
А можно мне? неожиданно спросила Инга. Супа. Я в больнице только водой питалась, больничное есть не могла А тут запах, как в детстве.
Я растерялась, потом улыбнулась.
Конечно можно. Идём.
Я накрыла стол, наливала горячий бульон, ломтя хлеба. Инга ела жадно, забыла про диеты и ограничения, а Артём так и не оставил ватрушку.
Мама моя звонила? спросила Инга.
Звонила. Чакры открывает, скоро прилетит.
Инга вздохнула.
Чакры Эх.
Она внимательно посмотрела на меня, будто впервые.
Галина Сергеевна, спасибо вам. Искренне. Я думала, вы Разозлились после той истории с пирожками, а вы пришли.
Я ведь не к тебе шла, ответила я тихо. К внуку и сыну. Семья мы, Инга.
Семья Да, глупостей наделала я немало. Кто бы знал, начитаешься психологов, кругом «защищайте границы! Свекровь враг!». Я испугалась, что потеряю авторитет.
Глупости это всё, Инга. Место у тебя своё, авторитет не заберу, если ты ребёнка любишь. Бабушка это ведь тыл. Пирожки, сказки, секретики. Детей нельзя этого лишать.
Инга посмотрела на Артёма тот кормил плюшевого медведя ватрушкой.
Он изменился спокойный стал. Раньше истерики были вечерами
Потому что режим не всё. Нужно простое тепло. И детство не только карточки и развивашки. Надо играть, гулять.
Инга не спорила. Она устала быть идеальной, и в больнице была страшно одна, когда поняла, что муж на работе, мать в отъезде, а ребёнок остался бы с чужими.
Вы останетесь? Пока швы снимать не поеду, мне самой тяжело
Конечно останусь. Только правила теперь общие: мои пирожки не вредны. И гуляем теперь в лужах, босиком.
Пусть так, впервые легко улыбнулась Инга. И пирожки ваши С чаем можно мне?
Жизнь у Павла и Инги изменилась. Не сразу были споры, Инга морщилась, видя шерстяные носки или варенье, но стена ледяная исчезла.
Я жила у них две недели: выхаживала невестку, кормила внука, привела кухню в порядок. Когда пришлось уезжать, Артём плакал, обнимал меня за шею.
Я приеду, Артёмушка, в субботу приеду. И ты ко мне приедешь мама разрешит?
Я посмотрела на Ингу.
Разрешу, мягко сказала она. Павел отвезёт. И, Галина Сергеевна, список напишите, что вам на дачу нужно всё привезём. Рассаду перевезём.
Я выходила на улицу, солнце отражалось в лужах, сумка была лёгкой гостинцы и забота остались в доме сына. И теперь я была нужна. А варенье новое сварю летом. С земляникой. Артём сказал самое вкусное. Значит, будет праздник.
