Муж исчез праздновать и бросил меня одну, пойманную в этой странной квартире, словно на пустынной станции в сибирской метели с тремя детьми-волчатами.
Ты правда считаешь, что этот бордовый галстук подходит к джинсам? Или лучше ту синюю рубашку, что ты мне на именины дарила? шепчет мне Антон из спальни, словно все вокруг не вихрь будто свежевырванного ковра, а тишина мартовской масленицы.
Я, Мария, посредине кухни, рукава засучила, пена до локтей, а Тимошка, мой трёхлетний ежонок, прилип к левой ноге, тянет вниз, как будто пытается укатить меня в мир детских страхов и бумажных журавликов. На плите шкворчит зажарка для борща, духовка плюется паром запекается мясо по-купечески, а в гостиной Паша, наш семилетний богатырь, крушит баррикады из подушек громче, чем салют под Новый год.
Антон! перекрываю рев вытяжки. Зачем тебе галстук-то, если отмечаем дома? Тут только мы: трое отпрысков и мы с тобой. Кому ты собираешься щеголять?
Появляется Антон, пахнет от него ароматом редкого французского одеколона, будто он только что из московской кондитерской, не из нашей однокомнатной реальности. На его фоне я как домовой из чердака: волосы в пучок, майка с древним пятном овощного пюре, усталость под глазами сверху слой мела и сухой дух питера.
Ну Маруся, праздник-то ведь, разводит руками Антон, будто жонглирует пасхальными куличами. Новый год не встречают в трениках! Надо приодеться.
Приодеться надо, чтобы мне помочь оливье крутить, фыркаю я, отпутывая Тиму и тихонько рекомендую: Иди к папке, пусть машинку починит.
Муж юркий, как ерш: увернулся от липких рук сына.
Машенька, понимаешь, дело вот какое теребит воротник, не смотрит мне в глаза. Гена звонил Помнишь Гену мой коллега. К нему мужики собираются провод попрощают со старым годом, помечтают, анекдоты расскажут, друг друга поздравят. Я быстро, к восьми вернусь, обещаю. Потом помогу тебе.
Ложка застывает в моей руке, как в льдине.
Гене? Сейчас шесть вечера. Тимка ноет зуб даёт. Полина зовёт с причёской помочь. Паша диван разбирает на мел. Я с зари за плитой. Какой ещё Гена к чёрту?!
Ну не заводись, морщится Антон как кот, которого облили водой. Что за трагедия? Дети живы, ужин вот-вот будет. Я не пить бегу, а ради карьеры, ради семьи, чтобы рубль водился. Ты же сама хочешь, чтобы я не «сидел на шее».
Я хочу, чтобы ты был мужем и отцом, а не пленником чужих застолий, комок глотать больно. В прошлый раз тоже был «на час», явился только под бой курантов, веселый и чужой. Я одна с детьми
Вот опять за старое, отмахивается Антон, уже тычет ногой сапоги его ритуал побега. «В прошлом году» Чем всё вспоминать-то? Я к восьми, как штык. Зайду в Дикси мандаринов прихвачу. Не дуй губы они у тебя и так не сахар.
Целует по-муравьиному сухо и исчезает щёлк! словно его завихрило в сугроб.
Вдохнуть не успеваю Тимошка зверски ревёт. Никто из нас в тот момент не знает, что это его плач или предвестие первой снежной зимы без настоящего отца.
Мама! грохочет из комнаты Паша. Полина мне башню развалила!
Я не ломала, он сам как медведь налетел! визжит Полинка-десятиклассница.
Хочется сесть среди крошек, прямо на линолеум, и расплакаться, превращаясь в тень. Но я мама, могу быть и лунной бабой, и лисой, и ураганом. До Нового года шесть часов, а я словно новогодняя селёдка: не нарезана, не собрана.
Прижимаю к себе Тимошку, вдыхаю запах детства и шампуня, щекочу его макушку.
Тише. Папа ушёл разбираться с делами. А мы сейчас с вами будем волшебство колдовать! Кто хочет свёклу тереть? Руки будут красные, как у вампиров из книг.
Паша прилетает на кухню, забыв про башню и скандал он уже почти кровосос.
Последующие часы проходят в снежной круговерти: я как белка на мельнице. Одной рукой режу селёдку, второй вытираю нос, третьей, воображаемой, мешаю борщи и компоты. Дети путём, да хоть и мешаются, но заняты и в тишине войны.
Полина умница, ставит на стол голубые тарелки с ёлочками.
В восемь стол накрыт, дети нарядны, снег за окном метёт в унисон моим мыслям. Антона нет и нет, как призрака из старого подъезда.
Телефон длинный-продолговатый звонок, будто кто-то зовёт с другого берега Волги. За стеной смех и рюмки, музыка с привкусом арбата.
Алё, Маш! сообщает Антон, голос его ветерком гуляет по облакам. Ясно не за чаем собрался.
Где ты? ледяная я теперь. Обещал быть к восьми. Дети ждут.
Тут так душевно ты не представляешь! жужжит в трубку. Гена стол развернул, а тут ещё начальник Не удобно уйти. Ещё чуть-чуть Начинайте, дети ж голодные! Я как ветер скоро!
Антон, это подлость, мне шипит внутренняя волчица, а он уже отключился.
Дети смотрят. Тима грызёт сушку. Паша крутит бабочку на шее. Полина смотрит на меня в её взгляде уже взрослое сожаление.
Папа не придёт? спрашивает дочка.
Задерживается. У папы переговоры, лгу я, будто старый вагон на запасном пути. Кто хочет икры на хлеб?
Мы садимся. Я шучу, включаю «Снежинку» на магнитофоне, разгадываем шарады про Бабу-Ягу, но в душе пустая чёрная бездна. Смотрю на пустой стул и прибор мужа, на мясо, которое уже остыло, и чувствую, как любовь пересыпается сквозь пальцы в снег.
Он выбрал чужую компанию, выбрал не нас. В самую суть семейного праздника он исчез навстречу морозу, временам и нелепым ровесникам Генам. Оставил меня воевать с детьми и усталостью.
К десяти у Тимы истерика, как февральская метель: глаза красны, как у зайца. Я укачиваю его на руках, пою колыбельную, слёзы текут по щекам ледяные. Не жалость это, а злость за слепоту и вечную веру в пустые отговорки.
Тима спит. Выхожу Паша уже засыпает под «Бриллиантовую руку».
Мам, а папа придет, когда Дед Мороз придёт? ещё верит.
Конечно, сын. Засыпай, чудеса придут под утро.
Полина сидит на подоконнике и смотрит на пиротехнические цветы. Слишком взрослая для своих лет.
Он не придёт? не оборачивается.
Поздно, честно шепчу. Иногда взрослые глупее детей: забывают, что важно.
Я не выйду замуж, констатирует. Чтобы не ждать никого.
В груди пустота, далёкая как Иркутские снега. Вот он подарок: урок разочарования.
Не все такие, лапушка. Главное не позволять вытирать об себя ноги, даже если любят по-настоящему.
До половины двенадцатого обнимаем друг друга возле окна. Телефон молчит. Я больше не звоню.
Где детское шампанское? дёргаю себя за рукав. Встречаем Новый год, мы с тобой красавицы! Не дадим никому испортить наш праздник.
Разливаем лимонад в бокалы с золотистыми снежинками. Я наматываю мишуру, включаю музыку с привкусом Одессы. Мы пляшем, едим мандарины, сжигаем бумажки желаний и запиваем пепел лимонадом под бой часов.
Я загадываю: «Свобода».
Полина отправляется в кровать после часа. Я остаюсь одна. Квартира тиха, только лампочки мигают, стол наполовину опустошён, салаты покрыты корочкой холода.
Я убираю методично: мою посуду, складываю остатки в контейнеры, уношу стул Антона на кухню в дальний угол, его место теперь занимает большая ваза с яблоками символ перемен, занятое лучше прежнего.
Захлопываю задвижку массивная, стальная, с грохотом как у дверей бункера. Обычно не пользуюсь. Сегодня втыкаю её с наслаждением.
Душ. Тёплая пижама. Постель кажется океаном. Сплю впервые в новогоднюю ночь одна. Светло, уютно.
В четыре утра скрип ключа, кто-то настойчиво ковыряет, толкает плечом входную дверь. Звонок слабый, жалкий.
Я не двигаюсь. В темноте слушаю, как вибрирует телефон. Переворачиваю его экраном вниз, чтоб не мешал снам.
Маша! Открой, это я! Ключ не лезет! слышно сквозь двойную дверь голос обиженной мальчишки.
Встаю, набрасываю халат, босиком подхожу.
Дома могут быть только трезвые. Приходи утром, когда протрезвеешь, говорю отчетливо.
Пауза за дверью.
Да ты что, Маша, я же муж, мне к своим детям сипит.
Ты должен был прийти к восьми. Тут только я и дети. Пьяных не пускаю.
Иди к Гене, к начальнику ищи где погреться.
Я тут ночевать буду! Соседи всё услышат!
Спокойной ночи, Антон.
Ухожу. Сердце бьёт тревогу но руки спокойны, как у командира на мостике. Ночью больше не ломится и не звонит. Жалость улетучилась меж гудками и словами «начальник заехал».
Утром солнечно, мороз по стеклу рисует ангелов. Дети носятся к ёлке шуршат упаковки, визжат.
Мама, я лего нашёл!
А у меня кукла!
Кофе на плите я пьян от счастья только этим.
В девять звонок, теперь вежливый. Открываю задвижку.
Антон на пороге помятый, глаза красные, рубашка пятнами от борща, галстук торчит из кармана, словно ленточка унылого ордена.
Ну и устроила ты Я в машине ночевал, замёрз до костей. Нет у тебя сердца, сипит и ждёт моей вины, что я железная баба из сказки.
А я только улыбаюсь за чашкой.
Дети там. Иди умойся, не дыши на них этим запахом. Потом обсудим расписание.
Какое расписание?
Когда ты будешь видеться с детьми. И как делить имущество. Я подаю на развод, Антон.
Он опускает ботинок, звук как кувалдой по льду.
Ты в своём уме? Из-за одного вечера? У нас дети!
Вот именно: у нас дети и им нужен пример уважения. Не хочу, чтобы Паша думал: так должно быть. Не хочу, чтобы Полина терпела.
С тремя прицепами кому ты нужна будешь? выкрикивает страхом и злостью.
Я улыбаюсь. Ему кажется это проклятие. Для меня освобождение. Я не тащу больше ни один ржавый вагончик.
Влетает Паша:
А, папа пришёл! останавливается, морщит нос. Пап, ты как дед Коля у магазина
И убегает.
Антон стоит как потерявшийся медведь. А я, Мария, уже не домашняя жена, а ураган и льдинка.
Кофе на столе. Вещи соберу к вечеру, говорю я.
Сажусь на ковер с детьми, строю башни, смеюсь с дочкой. Там в коридоре остался только бывший придаток нашей семьи тот, кто сам себя вычеркнул тупыми ножницами в новогодней метели.
В этот день он осознал: дверь, захлопнутая ночью, теперь заперта навсегда. Ни ключ, ни прощение, ни цветы не откроют её она держится не на железе, а на достоинстве.
