Лишний стул
Коробка с ёлочными игрушками стоит на кухонном столе уже третий день. Надежда снова проходит мимо неё, медленно проводит ладонью по крышке, направляется к чайнику. Включает газ, опирается бедром о мойку и опять ловит себя на мысли, что проще спрятать коробку обратно в антресоль, чем заново всё это переживать.
Раньше они с Виктором доставали игрушки в первых числах декабря. Он непременно бурчал, что ещё рано, но всё равно искал табуретку, лазил в антресоль, разбирал пыльные узлы. Стеклянный шар, завернутый в газету, фигурка Деда Мороза с отколотым носом, запутавшаяся мишура, всегда липнущая к рукавам. Табурет теперь сиротливо стоит у стены. Коробку вынес на весну сын когда приезжал на сороковой день, и с тех пор она так и осталась внизу, не тронутой.
Чайник с шумом закипает, Надежда выключает газ. Кладет в кружку пакетик чая, щёлкает выключателем над плитой желтый свет режет глаза, кухня сразу делается тесной. Четыре стула вокруг стола, как было раньше. На ближнем к окну до сих пор висит Викторова фланелевая рубашка осталась с весны. Надежда не решается убрать её: засунуть в шкаф кажется почти предательством, а снять и оставить стул пустым тяжело.
На подоконнике вибрирует телефон. Сын прислал фото внучки из детсада: малыши лепят снеговика из ваты. «Мам, как ты? У нас репетиция праздника, потом позвоню». Надежда долго смотрит на экран, пока буквы не плывут перед глазами. Коротко отвечает так, как научилась: «Всё нормально. Занимаюсь домашними делами. Не думайте обо мне, всё хорошо».
Дела обыденные. Вчера приходила девушка из управляющей компании принесла квитанции и бумагу для перерасчёта. Нужно сходить в МФЦ, поставить подпись. Таблетки от давления кончились, врач строго говорила, что нельзя пропускать. Надежде всё это понятно, но собраться и выйти из квартиры труднее, чем когда-то снимать шторы на стирку.
В дверь звонят. Она вздрагивает, ставит чай на стол, идет открывать. На коврике соседка Рита, в толстой вязаной шапке и с полиэтиленовым пакетом.
Надежда Петровна, добрый вечер! В Магните акция мандарины недорого. Взяла лишние, решила вам занести.
Протягивает пакет, от которого идет терпкий, зимний запах.
Ой, чего ты, смущенно отвечает Надежда. У меня еще остались.
Всё равно не съем, берите. Как вы вообще держитесь?
Рита сразу отводит глаза, будто сама испугалась вопроса.
Живу, спокойно говорит Надежда. Спасибо тебе. Может, зайдешь на минутку?
Не, мне домой надо, дети уроки делают. Если что нужно звоните, ладно? Лампочку на лестнице поменяла, теперь светлее а то вам вечерами неудобно ходить.
Надежда кивает, хотя по вечерам она в подъезд уже не выходит. Закрывает дверь, опирается на неё спиной. В руках холодный пакет с мандаринами.
Она возвращается на кухню, кладёт мандарины рядом с коробкой игрушек, тяжело вздыхает и подтягивает к себе стул. Тот самый, на котором сидел Виктор. Садится. Стул скрипит под давлением, деревянная спинка упирается в спину иначе, чем прежде. Раньше она сидела напротив лицом к окну, теперь смотрит на пустую стену, где раньше была бумажная гирлянда.
Мысль о том, чтобы опять развесить гирлянду, вызывает желание спрятаться. Как будто она собирается устраивать праздник без человека, ради кого всё это когда-то делалось. Врачи, да и многие знакомые, говорят: надо жить дальше, время лечит. Но время пока только показывает, сколько вещей в доме, к которым нельзя прикасаться.
До Нового года остаётся три недели. Во дворе снег слёжившийся, дети жгут петарды, отчего он кажется грязным. Каждое утро Надежда смотрит в окно, как дворник ковыляет с лопатой, потом возвращается варить овсянку и включает телевизор чтобы хоть кто-нибудь говорил в квартире. Но выдержать долго не может: дикторы кричат о скидках, о чуде, и у неё в груди сводит.
Звонит подруга Светка та, что всегда говорит, как думает, но зато никогда не бросит.
Надя, я взяла билеты в Дом культуры на концерт, тридцатого. Пойдём со мной. Что сидеть одной дома?
Не знаю, Свет. У меня тут бумаги, лекарства
Бумаги не убегут. Выйдешь хотя бы на час, на людей посмотришь.
Надежда отвечает нерешительно, Светка обещает через пару дней «добить» её согласием. После звонка Надежда идёт в комнату, смотрит на пиджак Виктора на спинке стула, суёт руку в карман там, как всегда, пусто, только подкладка да мятый билет с автобуса, забытый с весны.
Вечером она всё-таки берет коробку с игрушками, переносит в комнату, ставит на пол. Снимает крышку и вдыхает запах старой ваты, стёкол. Осторожно достаёт шарики, трогает блестящие ребра. В памяти всплывает, как Виктор ворчал, если она вешала игрушки кучнее возле окна: «чтобы с улицы красиво было». Накатывает так остро, что она вновь закрывает коробку и отодвигает её ногой к стене.
Таблетки закончились. Она тянет до конца, но утром последние капсулы кончаются. Обыскивает аптечку вдруг завалялись? Нет. Надев пальто, шапку, перчатки, бросает взгляд на зимнюю куртку Виктора: висит рядом с её, а она по-прежнему отворачивается, застёгивая свою.
На улице ветер моментально обжигает щеки. Холод иной, будто он за эти месяцы изменился. Надежда неспешно шагает вдоль дома, обходит сугробы и выходит на остановку. До аптеки три квартала решает пройти пешком. Автобус шумно проносится мимо, она мельком ловит соседские лица в окнах.
В аптеке очередь. Перед праздниками все вспоминают про лекарства. Внутри пахнет йодом, духами. Надежда становится последней в ряду, крепко держит сумку. Справа кашляет мужчина в кепке, слева девица уткнулась в телефон.
Вам тоже лекарства от давления? спрашивает кто-то впереди.
Она смотрит невысокий седой мужчина в зелёной куртке, держит бумажку с названием таблеток.
Да, отвечает тихо. Пью постоянно.
Я только начал, вздыхает он. Врач говорит, возраст подходит, а всё думаю вот странно. Вчера во дворе с пацанами в хоккей гонял
Надежда усмехается, но глаза остаются серьёзными.
Вчера, говорит она, уголки губ чуть дрожат. Мне уже шестьдесят. Вчера сына в садик водила, а теперь каждый месяц здесь стою.
Значит, живём, кивает он. Раз стоим здесь.
Очередь двигается, разговор затихает. В кассе слышит его голос:
Вы ведь из нашего двора? Лицо знакомое.
Да, второй подъезд.
Я в первом. Ну, увидимся.
Она кивает, выходит. Имён никто не спрашивает да и не нужно. На обратном пути всё кажется проще, будто между ней и улицей кто-то протёр стекло.
Дни проходят, тают, как снег на подоконнике. В МФЦ так и не сходила бумага тихо лежит в коридоре. Светка звонит, подбадривает, зовёт на концерт. В последний момент Надежда отказывается мол, прихворнула. Не обманула: голова болит, сердце ноет как при простуде, но градусник нормальный.
В канун Нового года она просыпается рано. Особых планов нет. Сын звонил, предлагал купить билет, привезти на праздники, но у него хлопот своих хватает, да и опять дорога зимой тяжелая. Надежде важно не становиться вещью, которую, хоть и любя, перекладывают с места на место.
Варит макароны, режет колбасу, открывает банку горошка. Салат выходит маленьким в миске для хлопьев. Раньше делали тазик, ели до третьего января. Убирает миску в холодильник, накрывает тарелкой. Мандарины даже не разбирает. Лежат в мисочке, яркие, как новогодние игрушки.
Днем звонят из поликлиники напоминают о приёме к терапевту. Записывает в блокнот на январь. Потом открывает новый пакет скатерти купила ещё весной, только сейчас решилась постелить. Подходит к привычному месту за столом там раньше стояла тарелка Виктора, теперь пусто.
К вечеру начинают писать знакомые: тётя из Воронежа, дачная соседка, двоюродная сестра. Картинки с ёлками, шаблонные поздравления. Надежда отвечает «Спасибо. Вас тоже». Один раз резануло особенно пожелали «пусть это будет лучший год». Она выключает звук, уносит телефон на комод.
Из соседней квартиры доносятся смех, пахнет мясом, гремит посуда. У меня ощущение, что полдому настроило телевизоры на одну громкость. Надежда ходит по кругу кухня-комната. Проверяет выключатель, чайник остывает. На табуретке, что был под коробкой с игрушками, лежит свернутый удлинитель.
Без десяти двенадцать садится на диван. Включает телевизор без звука. На экране веселятся артисты, пляшут ведущие, машут флажками дети. Новый год приходит, не спрашивая, можно ли.
Смотрит на стул с рубашкой Виктора. На пустую чашку. Закрывает глаза. Мысль простая: сейчас куранты, потом салют, звонки, поздравления, будто ничего не изменилось, а ей надо отвечать, делать вид, что всё хорошо.
В коридоре вспыхивает свет кто-то выходит на лестницу. Голоса, хлопок двери лифта. Надежда встает, берёт мусорное ведро, проверяет завязанный пакет. Накидывает кофту, надевает тапочки. Открывает дверь как раз в ту секунду, когда над городом звучит первый салют стекла дрожат, дом наполняет грохот.
На лестничной клетке собрались Рита, её муж в спортивных штанах, и, на удивление, седой мужчина из аптеки. Они высматривают фейерверк из окна.
Надежда Петровна! С наступающим. Вы с мусором? Идите к нам, отсюда вид отличный.
Она смущается, сжимает пакет.
Да, хотела выбросить
Потом выбросите, улыбается седой мужчина. Такой салют пропускать нельзя.
Он освобождает место у окна. Надежда подходит, ставит пакет на пол. За стеклом разлетаются разноцветные залпы, с площадки слышно «ура!», огоньки телефонов вспыхивают в темноте.
Это мой брат Саша, говорит Рита про мужчину. На праздники приехал.
Приветствую, кивает он. В аптеке вас встречал.
Мне тоже знакомы, отвечает Надежда.
Стоят вместе, тесно, плечо к плечу. Чувствуется аромат жареного из квартиры Риты, холод с лестницы, мандариновые корки на окне. Кто-то включает бой курантов. Рита наливает по чуть-чуть шампанского в пластиковые стаканчики.
Давайте выпьем, чисто символически.
Надежда машинально берёт стакан, делает маленький глоток. Вино сладкое, холодное, но становится теплее.
Ну, говорит Саша. Чтоб жили. Как умеем.
Фраза виснет, никто не уточняет, что имеется в виду. Чокаются краями, поздравляют друг друга. Надежда ловит себя на мысли, что ждёт сейчас кто-нибудь скажет о Викторе, как ей тяжело. Но Рита просто берёт её под локоть.
Если будет скучно, приходите, шепчет она. На чай. Мы вечерами старое кино смотрим.
Спасибо, улыбается Надежда.
Через пятнадцать минут уходит домой, по пути выбрасывает мусор. Вешает кофту, снимает тапочки. Телевизор не включает. Гул салюта постепенно стихает.
На кухне достаёт салат, ест медленно, смотрит на стул с рубашкой. В какой-то момент встаёт, снимает её, складывает аккуратно, прижимает к груди. Запах уже выстиранной ткани.
Она относит рубашку в комнату, вешает в шкаф не к далеким вещам, а среди своих кофточек. Возвращается, берет стул двумя руками, осторожно оттаскивает его к окну. Доски скрипят по линолеуму. Стул теперь стоит прямо перед подоконником.
Садится на него и оглядывается: отсюда вид во двор открывается другой, видно детсад, чужие окна. Думает, что будет пить здесь утренний чай, наблюдать, как первые машины выезжают со двора.
Мысль, что на этом месте теперь она, одновременно грустит и утешает. Стул перестал быть чужим, редким предметом прошлого. Просто стул у окна.
Праздники проходят, город затихает. Магазины снимают яркие плакаты, люди перестают носиться с пакетами. Надежда доходит до МФЦ, ставит подпись на бумагах по пенсии, по дороге берёт витамины в аптеке.
Очередей мало, фармацевт скучает за кассой, женщина в пуховике у полки с чаем.
Простите, оборачивается она к Надежде, вы брали ромашковый чай? Как вам?
Обычный, отвечает Надежда. Пью по вечерам. Не чудо, но пить можно.
Женщина криво усмехается.
Сейчас всё без чудес. Муж у меня прошлой зимой умер. Всё пытаюсь найти что-то, от чего легче. Не работает. Только вставать утром и покупать чай.
Говорит спокойно, будто о погоде.
У меня тоже, шепчет Надежда. Весной.
Молча смотрят друг на друга.
Давайте обе ромашковый возьмём, предлагает женщина. Будем знать, что кто-то ещё пьёт тот же самый чай.
Давайте, соглашается Надежда.
Разговор занимает минуту, ни имён, ни обещаний. Но на улице воздух кажется теплее. В голову не лезет мысль вернуться и лечь, а наоборот, надо купить хлеб, зелень к супу.
Дома пакеты на стол, взгляд на стул у окна: на спинке её шерстяная шаль, газета свежая у подоконника. Она разбирает покупки, мандарины пересыпает в миску, старые выкидывает.
Телефон пикает: сообщение от Светки «Ну что, жива? На неделе к тебе зайду». Надежда улыбается, быстро отвечает: «Буду дома. Заходи. Испеку шарлотку».
Перелистывает блокнот: на январь приём у врача, ниже «вечер у Риты». Рита вчера звала смотреть фильм про войну, пирожки с капустой Надежда не стала отказываться.
В квартире по-прежнему тихо, хотя теперь эта тишина не такая пугающая, как весной, когда впервые проснулась сама. Тут место для шороха страниц, стука ножа, для глухого фонового телевизора у соседей.
Берёт газету, кладёт на стул у окна. Заваривает ромашковый чай, приносит туда же. Садится, подкладывает под ноги тапочки, смотрит во двор.
Снег ровный, невысокий. На площадке двое мальчишек в ярких шапках лепят кривого снеговика, смеются, когда морковка падает. По дорожке медленно идет женщина с собакой. В окнах напротив кто-то трясёт ковёр.
Надежда делает глоток чая терпкий, простой. В теле усталость, но её можно пережить: сходить в аптеку, принять гостей, ответить в мессенджере. Память о Викторе остаётся. Пустое место тоже. Но рядом теперь есть стул у окна.
Она открывает газету, смотрит расписание телепередач. Вечером назначен старый фильм, который когда-то смотрели вдвоём. Может, позовет Риту. А если не получится посмотрит сама, закутавшись в шаль.
Впереди целый год. Не обещает ничего особенного. Но каждый день это повод сходить к врачу, по магазинам, пригласить кого-то или самому зайти в гости. И пусть возврат домой не пугает можно включить свет.
Кружку ставит на подоконник, двигает стул ближе к батарее. Тепло согревает ноги, и где-то внутри слабеет тугой узел, который сжимался всё это время. Не исчезает, а просто чуть отпускает.
За окном кто-то бросает снежок в стекло подъезда и убегает. В комнате тикают часы. Надежда гладит спинку стула и думает, что завтра непременно пройдется по дорожке между сугробами, зайдёт за чаем. На всякий случай, чтобы не сидеть без дела.
А потом снова вернётся сюда, на этот стул у окна, и будет жить дальше так, как теперь умеет.
