В семь ноль пять его кровать дрожит, будто по ней прошёлся ветер за стеной хрипит дрель, царапая квартиру неприятным, рвущим воем. Сначала короткие толчки, потом натужный визг, будто кто-то пытался выковырять саму тишину из старых панельных стен.
Алексей Петрович, вздрогнув, садится, подушка съезжает на пол. Сердце ухает куда-то в живот трепещет, как зверёк, пойманный в клетку. Несколько секунд он молчит, вцепившись в край кровати, пока этот безжалостный звук не превращается в привычную какофонию на фоне. На старых электронных часах с радио мигает: 7:06.
«Ну что за народ, ни совести, ни покоя», ворчит Алексей Петрович, разыскивая тапки ногами. Левый тапок так и затаился под креслом, поэтому до кухни он доковылял в одном, босая нога шаркает по холодному линолеуму. Кран, стакан, тёплая, ночная вода два жадных глотка. Слегка отпустило в груди.
Дрель стихла, но ненадолго её подменяет глухой, серьёзный удар: грохочет кувалда или кто-то разбивает старую плитку. Смешки, мужской молодой голос:
Костя, ровно держи!
Наверняка это новые из сто пятой недавно въехали. Алексей Петрович видел их дважды: худощавые, в спортивных куртках, с коробками и рулонами под мышкой. В тот день на лестничной клетке один вежливо сказал:
Здравствуйте, дедушка.
Прошлым человеком он себя ещё не чувствовал, и это слово обожгло. Смущённо буркнул что-то неразборчивое, потом долго пытался вспомнить когда его называли по имени-отчеству, а не так, вскользь, как часть старого антуража подъезда.
Пенсия у Алексея Петровича второй год. Тридцать лет на Кировском заводе инженер-конструктор, привыкшие к чертежам, к размеренному шуму цеха, к тому, что лучше всего думается в тишине, среди шуршания бумаг и светлого гудения ламп. После распада фабрики подрабатывал где мог; последние годы чертежи на компьютере для маленькой фирмы, прямо у себя, у окна, за старым столом. Квартиру на девятом особенно любил за тишину. Во дворе под окнами качели, лавка, пара тополей. Далёкое шоссе, гул машин приглушён зеленью и панелями, привычный лес из звуков.
Месяц пошёл кувырком сначала в сто третьей окна меняли, неделю пилили пластик, перфоратор крошил бетон. Затем в сто первой плитку в ванной меняли, по подъезду запах пыли был такой, что хотелось нос промыть. Теперь вот сто пятая. Казалось, перфораторы меняются по цепочке, передают эстафету друг другу.
Терпел. Старался убедить себя всё когда-то закончится. Ставил радио погромче, разбирал новости на планшете, но шум то стихал, то выл с новой силой, вызывая тупую головную боль. Давление прыгало, пил таблетки от гипертонии чаще, чем обычно. Ночью, когда, казалось бы, весь дом успокаивался, сверху, у молодёжи, разгоралась вечерняя жизнь: хлопала музыка, смех, тяжелые басы по стенам как ударные инструменты.
В один из вечеров не выдержал. Ближе к одиннадцати, снизу из сто пятой грохочет до стеклянной дрожи в серванте. Алексей Петрович вскакивает, натягивает старые спортивные штаны, шлёпает босыми ногами в кроссовки, выходит на площадку.
С кряхтением снимает цепочку, открывает дверь стены вибрируют, в почтовых ящиках дребезжат крышки. За дверью сто пятой визжит болгарка.
Трижды стучит громко, твёрдо.
Моментально стихает шум. Через секунду дверь приоткрывается, показывается парень серый, в защитных очках, с пятнами шпаклёвки.
Чего? потом смягчается, Извините, добрый вечер, случилось что?
Случилось, хрипит Алексей Петрович. Время уже позднее, ночь.
Голос дрожит, и от этого злость светлеет.
Да, мы сейчас закругляемся, просто времени в обрез…
До утра? не выдерживает Алексей Петрович. Вам наплевать, что тут у людей всё трясётся? Тут пожилые, нездоровые. Я к врачу завтра должен, а не спал и не сплю!
Слово как чужое, громкое, раскатистое, словно скандал на телевидении. Парень поник, будто его ударило не слово, а ладонь.
Хорошо-хорошо, больше не будем, простите.
Дверь закрылась осторожно. Шум не возобновился, и теперь слышно, как щёлкнула дверь лифта этажа выше.
Алексей Петрович стоит, чувствуя, как горячий тяжёлый клубок покидает его грудь. Проходя мимо сто третьей, взгляд цепляется за глазок; квартиры пусты, но кажется кто-то наблюдает. Дома, застигнув в коридорном зеркале своё отражение старое, измятое.
«Прокричал на мальчишек… Что ж, герой», с горькой иронией отмечает он для себя.
Ночью сон не приходит не из-за шума, а из-за стыда. Вспоминает, как в коммуналке над ними всю ночь кололи дрова для печки, и клялся себе, что никогда не станет человеком, который стучит по потолку шваброй.
Наутро разбудил не перфоратор, а звонок. Девять без десяти. Алексей Петрович в старой рубашке тащится к двери; в глазке парень, вчерашний, но в чистой футболке, с пакетом.
Здравствуйте, парень мнётся. Мы вчера… извините. Вот, для вас. Шоколад и чай. Если когда-то снова будем шуметь скажите, мы не против договориться.
В пакете плитка «Россия щедрая душа» и пачка «Майского» чая. Алексей Петрович смущённо, благодарно, кивает. Стоят неловко на пороге, разошлись.
До вечера тихо. Но внутри чувство будто маленький бой выиграл, а большое проиграл. Подумать о том, что снова придётся «стучать» сердце щемит.
Дрель снова заработала на следующий день, теперь хоть с десяти, не с семи. Но визжала почти до девяти вечера. А сверху басы, смех, музыка; Алексей Петрович пытается сопротивляться беруши не спасают.
Просыпаться стал раньше за час до будильника, в поисках тишины, как по минному полю. Аптечка опустела, пошёл за новыми таблетками.
В ЖЭУ встречает управляющую Галину Ивановну, плотная, с очками на цепочке.
Алексей Петрович, как здоровье? раскладывает бумаги.
Шумно, отвечает. Ремонт за ремонтом. Законно столько сверлить?
Вздохнула:
По нашему закону с девяти до часу и с трёх до семи, в выходные меньше. Мы можем только просить, объявление повесить. Хотите?
Объявлений у них, масса: «Не ставить велосипеды», «Мусор утром выносить», «Не курить». Никто не читает, всё делается по-своему.
Спасибо, не нужно, сказал он, а у нас старшая по подъезду ещё активна?
Наталья Сергеевна? Конечно! Всех строит. В чате дома тоже.
Чат… У Алексея Петровича старый телефон, но внучка подарила смартфон. Уже настроен мессенджер, пишет ей только смайлики.
Дома ищет в телефоне: «Дом 14, подъезд 3». Находит чат. Человек сорок кошки, лифт ломают, дворники.
Поколебался, прежде чем написать. Пальцы путаются, слова стирает, набирает иначе:
«Добрый день. Это Алексей Петрович из 97-й. Строят, шумят, музыка. Плохо сплю, давление. Может, договоримся о времени?»
Ответ мгновенно.
«Алексей Петрович, здравствуйте, Наталья Сергеевна, старшая. Давайте обсудим».
Потом шквал реплик. Одни против дрели, другие защищают ремонтников «им тоже жить надо». Женщина из сто девятой: «У меня ребёнок, днём спит, а когда сверлят орёт. Давайте точно расписание».
Алексей Петрович облегчённо шум раздражает всех. Но жёстко требовать не решается.
«Есть закон о тишине. Можно шуметь 913 и 1519. Ночью нельзя. Предлагаю общее правило для подъезда. Ведь если кто-то собирается сверлить заранее пишите».
Чат двое суток бурлит. Наталья Сергеевна «собрание!», парень из сто пятой, наконец, «Костя, 105-й, готовы под расписание!»
Вечером Наталья Сергеевна звонит голос решительный.
Алексей Петрович, надо не ругаться в чате, а лично наводить порядок. Завтра в семь вечера вместе всё обсудим с ремонтниками и музыкантами. Вы пойдёте?
Он соглашается, тревожно, но решается.
Ночью репетирует: расскажет, что сам был молод, любил Высоцкого, теперь сердце и таблетки, просит уважать соседей. Речь распадается на фрагменты.
День убирает, перевешивает куртку, в семь вечера у двери. На площадке появляется Наталья Сергеевна, коренастая, энергичная, с папкой.
Ну что, пошли? бодро.
К «музыкантам» на десятом молодая пара, снимают квартиру. В дверь открывает девушка, перекинутая белыми волосами, парень в очках нервно.
Здравствуйте, Наталья Сергеевна, от всего подъезда. Не пугайтесь, будем договариваться.
Музыка, поздно вечером мешает, спокойно объясняет. Из папки таблица, дни, часы, тишина.
Алексей Петрович руку на бумагу:
Я вас понимаю, мы с женой тоже музыку слушали. Но сейчас тяжело, сердце. Утром просыпаюсь от басов. Если будете потише после десяти, уже легче. Да и детям спать надо. Если намечается шумная вечеринка скажите в чате, я окно закрою, таблетку заранее выпью. Заранее переносится совсем иначе.
Девушка расслабилась, полотенце в руке ослаблено.
Мы не знали, что так слышно, признаёт. Будем после десяти в наушниках, фильмы чуть тише. Если праздник предупредим заранее, и вы тоже пишите.
Договорились, кивает Наталья Сергеевна.
Спустились этажом ниже сто пятая. Запах свежей шпаклёвки, внутри пленка, провода. Костя открывает, второй парень выглядывает.
Опять шумим? усмехнулся.
Миру мир, Наталья Сергеевна. Обсудим расписание.
Показывают таблицу, объясняют про дневной сон малышей, давление, закон.
Через две недели сдача заказчику, говорит второй, торопимся
Рука у него дрожит, ответственность не на словах.
Кто вам сказал до ночи долбить? Давайте: будни десять до часу, с трёх до семи. В остальное время без дрели, обои, шпаклёвка… Мы не звери, понимаем.
Костя краешком рта улыбнулся.
Мы и так примерно так. Бывают задержки предупредим заранее. Если до восьми, напишем в чат.
В выходные до четырёх, хорошо? уточнила Наталья Сергеевна.
Руки пожали. Тишина. Где-то внизу кто-то ругает ребёнка.
Главное не кричать, а разговаривать, подытожила Наталья Сергеевна. Кто не захочет слушать с тем иначе.
Алексей Петрович чувствует пустоту экзамен прошёл не так страшно, как ожидал. И уважение не герой, не участковый, просто человек, который поговорил с соседями.
Дрель теперь только после десяти, на полчаса затихает, в три снова до семи. В чате: «Сегодня до 20:00, срочно нужно. Костя, 105.» под этим недовольные смайлики и один «лайк» от кого-то молодого.
Алексей Петрович пишет: «Тогда завтра час тишины днём дополнительно? С уважением, 97.» Костя отвечает сердечком.
Вечером сверху музыка, тихо, без басов. Девушка с десятого пишет: «Сегодня друзья, до 23:00 будем вести себя тихо. Если громко пишите». Алексей Петрович в кресле, радио, старый привычный голос читает новости.
Теперь всё, что раньше казалось чужим, бесформенным обретало расписание, короткие сообщения.
Всё равно шум просачивается у малыша истерика, кто-то уронит предмет, Костя задержит дрель на пятнадцать минут, дом вибрирует.
Но теперь у шума есть имя, номер квартиры. Можно написать, позвонить, разрешить самому лишний час, если это очень нужно.
И это чувство что он не жертва, а участник сложного процесса оказалось важнее, чем абсолютная тишина.
Сидит за столом, на чертеже линия, окно приоткрыто, во дворе кто-то возится с металлом раньше бы бросился закрывать, теперь только отмечает: рабочие часы. Сердце спокойно, ладони сухие.
Однажды достал старое радио, на кухню, привычная волна, диктор читает новости. Звук делает громче, чем обычно. Раньше боялся, что будет мешать. Теперь право такое же, как у Кости на дрель.
За стеной шёпот, смех. Возможно, сверху обсуждают сериал, снизу перфоратор коротко хрюкнул и замолк хозяин глянул на часы.
Заварил крепкий чай, разломил шоколад тот самый, не открытый до сих пор. Отломил дольку, положил на блюдце.
В чате фото новенького коврика у лифта, кому-то нужен самокат, кто-то жалуется на дворника. Шум рассыпался на отдельные голоса.
Тишина на кухне, между выпусками новостей и звоном ложки, уже не случайна. Это выработанное, оговорённое пространство, где каждый сосед сделал шаг навстречу.
Остаться в абсолютной тишине не удалось, но теперь, садясь у окна утром, Алексей Петрович понимал всегда можно открыть чат, позвонить, постучать не с криком, а с расписанием. От этого ночи становились крепче, а старость чуть менее беспомощной.
