По дороге к жене встретил девушку
Юлия сидит, отвернувшись к запотевшему окну московской электрички, и тихо плачет. Слезы горячими дорожками стекают по её бледным щекам, словно растворяясь в голубой вязаной шапочке её дочери, которая с мирным выражением лица свернулась клубком у Юлии на коленях. В слабом свете ламп под потолком, раскачивающихся с каждым толчком поезда, её лицо кажется измождённым, вне возраста, охваченным глубоким, непреходящим горем. Может быть, она и не понимает, что плачет. В этой её полной отрешённости каменная неподвижность, таящая безмерную боль и тоску, отчего у Василия Андреевича в сердце возникает тупая, щемящая боль. Его охватывает странное чувство не догадка, а уверенность, будто он знает эту женщину, и знает, что у неё под левым глазом родинка маленькая звёздочка.
Женщина крепко зажмуривается, хотя слёзы продолжают самостоятельно просачиваться наружу. Василий Андреевич уже не может оторвать взгляда; и вдруг, как удар, перед глазами всплывает другое лицо самое дорогое и любимое. Тогда была ночь, и они вдвоём болтались по заснеженной электричке, возвращаясь с дачи в Подмосковье позвонил врач тяжёлым, сдержанным голосом с просьбой срочно приехать. Нина собиралась молча, не спеша перемыла посуду, оделась, задержавшись только у молодой ёлки, которую когда-то посадила у забора. Поглаживая её ветки, она словно прощалась. Именно тогда у Василия впервые екнуло сердце какой-то страх за любимую женщину. В вагоне она тоже сидела у окна, прислонившись к стеклу, и плакала тихо и незаметно… Врач тогда ничего не пообещал.
Юлия специально выбрала этот малолюдный, тускло освещённый вагон подмосковной ласточки. Она хотела скрыться от любопытных взглядов, сбросить маску спокойствия, которую носила весь длинный и тяжёлый день у тёти в Королёве. Тётя Люба одинокая старушка, добрая, чистосердечная; кроме Юлии и дочери у неё в Москве никого нет, и всю ласку и любовь она тратит на них, разрываясь между жалостью и радостью, и то и дело плачет, глядя на бедных сироток. Юлия понимает, что пожилой женщине их по-настоящему жаль, но в глубине сердится: ведь если тебя оплакивают, как покойницу, хочется и вправду исчезнуть из жизни.
Господи, за что ж он тебя, голубушка, на такие муки обрёк! вздыхает тётя Люба, утирая слёзы уголком фартука.
Слова эти возвращаются, и слёзы вновь сами собой наворачиваются на глаза. Юлия видит себя со стороны уставшую, тусклую, в затёртом пальто, с обветренными руками. Не верится, что она и есть та, вчерашняя энергичная, живая девушка, в чьих пальцах оживали клавиши рояля. Огромный зал слушал её, затаив дыхание, и музыка связывала всех в одно большое сердце. Её и их.
В Московской консерватории считали, что у Юлии большое будущее. Она и сама была уверена не мыслит себя без музыки, она пронизывала её всю, была её сутью. Она думала, так будет всегда: долгие часы за инструментом, волнительное ожидание концертов, родители в старых креслах, а она играет, и хрустальные подвески люстры отзываются нежным звоном.
Но потом кресла опустели навсегда родителей не стало. Юлия с ужасом возвращалась в пустую малогабаритку, вечера тянулись бесконечно долго. И однажды не выдержала выскочила в невидимую ночь позднемартовской вьюги. Упала, больно ударившись рукой. Промокшая, измученная, дома едва сняла пальто рука распухла и посинела. В травмпункте врач, услышав, что она пианистка, тяжело вздохнул, накладывая гипс. Пальцы потеряли чувствительность. Из консерватории пришлось уйти, но расстаться с музыкой до конца не смогла стала музыкальным работником в детском саду.
Однажды в их сад пришла бригада строителей из Саратова. Бригадир, высокий и мощный, казался оплотом силы и надёжности. Юлия не любила его, но надеялась, что в его невозмутимости найдёт спокойную гавань. Она вышла за него замуж, увезла с собой старое пианино и люстру в далёкий индустриальный город Поволжья.
Но быстро стало ясно: все ожидания обманулись. В его спокойствии не было силы, а только холодное равнодушие. Его мать и сестра не приняли Юлию чужая, слишком вежливая, слишком молчаливая, а зарплата её только служила поводом для насмешек.
Рождение Анюти не принесло радости в дом наоборот, только прибавились упрёки. Когда Юлия однажды собрала нехитрые вещи, никому не понадобилось даже спросить куда пойдёшь?. Никто не проводил, никто не удержал.
Всё стоит в памяти так чётко, будто вчера: малышка Анютка, только проснувшись, тянет ручки к отцу, а он, не глядя, смотрит на неё холодным взглядом. Бабушка и тётя на кухне, лениво пьют чай. Юлия прижимает дочь, идёт к двери никто даже не оборачивается.
Она зажмуривается ещё крепче, сдерживая слёзы, не хочет видеть полный сочувствия взгляд мужчины напротив. Мужчины, которого знает ведь каждый день, точно по расписанию, он приходит к той, где Юлия всё это время работает.
Электричка скрипит, подходя к станции. Юлия мягко будит дочь:
Пора вставать, родная, мы приехали.
Василия Андреевича поражает звонкий, чистый голос Юлии.
Разрешите, я помогу вам с вещами, говорит он, уже поднимая потрёпанный рюкзак. Видно, тяжело одной?
Это картошка от тёти, чуть смутившись, объясняет Юлия. На зиму впрок дала.
Так они, троём, держась за руки, идут по заснеженной, обледенелой платформе.
Я утром оставил машину здесь, осторожно начинает Василий Андреевич, могу подвезти. Куда вам?
На кладбище, почти неслышно отвечает Юлия.
Простите?.. он даже останавливается, так ошарашен.
Дядя, а мы там живём! просыпаясь, уточняет маленькая Анюта. Мам, это же тот дядя, что к тёте в белом платье ходит! Он всегда приносит ей цветы и конфетки! Ты потом на ночь конфеты к нам уносишь, чтобы цветы не замёрзли, а конфеты собаки не съели! Правда ведь, дядя?
Всё, Анютка, тише, смущается Юлия; на щеках яркий румянец.
Так вот где я её видел, вдруг думает Василий Андреевич. Вот эта родинка-звёздочка… Я ведь и правда её встречал каждый день. Всегда занята делами: то метёт дорожки, то листья собирает, то снег рыхлит… А девочка рядом. Да ведь они знают мою Ниночку! Вот почему у могилы всегда так чисто… Я-то думал, что всё это Вера, даже поблагодарил её. А она только промолчала: Нина ведь говорила, что мне можно доверять. Но ведь суть не в этом…
Так это вы… все эти три года вы… голос у Василия срывается, комок в горле. Он берёт Анюту на руки, целует в холодные щёки. Родные мои… Боже мой, как я не сразу всё понял…
Не надо, тихо, успокойтесь… шепчет перепуганная Юлия, на нас же все смотрят.
Уже в машине, пахнущей бензином, Василий Андреевич спрашивает:
Как же вы здесь оказались?
От мужа ушла, а домой некуда: там и так полно брат с женой, своими детьми, пьёт часто, жене тяжело… Не стала делить ничего через суд, ушла с тем, что было. А тут на кладбище сторожа как раз требовались и домик дали. Сначала боялась, а потом привыкла.
Значит, вы живёте в домике за воротами? Я иногда слышал, будто оттуда музыка льётся
Не рояль, а старенькое пианино! проснувшись, говорит Анюта. Мама играет, и я уже умею! Да, мама?
Да, золотко, спи уже, прижимает её Юлия.
Когда приехали, Василий Андреевич на руках внёс сонную девочку, осторожно уложил в кроватку грубой ковкой. Дома сыро, холодно. Василий не спрашивает, просто берётся за растопку печки. Потом они пьют чай из разноцветных кружек, а после жарят тётину картошку.
Сегодня ведь Сочельник, Рождество наступает, задумчиво говорит Юлия, глядя в огонь.
Я знаю. Честно, три года не было ни одного настоящего праздника, как будто… А сейчас…
Помолчал, потом почти шёпотом:
Можно, я завтра к вам приду?
Вы и так каждый день бываете здесь.
Там, у Ниночки да. Но… можно ли именно к вам, в этот дом?
Юлия молчит так долго, что Василий успевает осознать: всё в его жизни сейчас зависит только от этого ответа будет ли тут снова свет, тепло и смысл.
Можно, чётко отвечает она.
Новый год встречают вместе. Анюта сама, на носочках, украшает маленькую ёлочку ярким дождём и шариками, а потом они втроём несут ёлку к Ниночке. С фотографии на них смотрит женщина в белом бальном платье с понимающей улыбкой. Наверное, ушедшие всегда добры к тем, кто остался.