Поезд к Москве мягко покачивался, роняя на стекла редкие отблески уличных фонарей. Вагон был почти пуст, только в начале сидела женщина в темном пальто, уткнувшись лицом в намокшее окно. Юлия молча плакала, горячие слезы скатывались по ее щекам, исчезая в пушистой голубой шапочке маленькой Василисы, спящей у нее на коленях. В свете дрожащих вагонных лампочек Юлины черты, исполненные мрачного оцепенения, казались не принадлежащими времени: то ли молодой, то ли старой, она сидела, как высеченная из боли.
Где-то внутри у Василия Андреевича внезапно укололо в груди он словно почувствовал, что знает эту женщину, хотя никогда раньше ее не видел. Он внутренне был уверен: на левой щеке, возле виска, у нее есть маленькая родинка в виде звездочки…
Юлия крепко сжала веки, но слезы не кончались прорезались сквозь ресницы, впитывались в шапочку дочери. Василий Андреевич не мог отвести взгляд, и вдруг перед глазами возникло другое лицо то единственное лицо, которое он когда-либо любил. Тогда тоже была ночь, и вонючая электричка везла их в город, потому что позвонил врач из больницы с тревогой в голосе. Нина молча и аккуратно собрала вещи, вымыла посуду, оделась неспеша. Лишь возле маленькой елки у калитки, которую сама когда-то здесь посадила, Нина задержалась, нежно погладила ветки. Василия Андреевича тогда пронзил неведомый доселе страх и вот теперь, рядом, в вагоне, сидела другая женщина, также беззвучно плача у окна.
Юлия нарочно выбрала полутемный вагон. После долгого утомительного дня у тети Любы доброй вдовы, единственной родственницы Юлия чувствовала себя оголенной до последней жилки. Тетя Люба всегда плакала, глядя на «бедных сироток», разрываясь между жалостью и гордостью и все время шептала: «Что же Господь тебя, Юлечка, в такие муки вверг? Где же тебе в жизни радость?», вытирая слезы уголком засаленного халата.
Эти слова звучали в голове даже сейчас неотвязно и мучительно. Юлия видела себя словно со стороны уставшая, опустившая руки, в старом поношенном пальто. Не верила, что эта женщина это она: та самая, что когда-то играла на рояле, и тысячи сердец в зале замирали в едином порыве, слушая ее музыку. Магия сцены, вечерние концерты в консерватории, где каждый на дыхании ловит каждую ноту когда-то это было ее жизнью, сутью и смыслом… Она мечтала, что всегда так будет: долгие часы у инструмента, дома счастливые родители в любимых креслах, а она играет, и старинная люстра мелодично позванивает хрусталем в такт.
А потом наступила пустота кресла после смерти родителей опустели навсегда, квартира стала пугающе тихой, вечера затянулись нескончаемой тьмой. Как-то раз Юлия не выдержала: выскочила в ночь, в мартовскую метель, и заблудилась в снежной жиже, пока не упала, резко ударив руку. В травмпункте врач, увидев ее, только грустно покачал головой три пальца правой руки застыли, стали чужими. Музыка кончилась. Из консерватории пришлось уйти, но бросить музыку Юлия не смогла; устроилась музыкальным работником в детсад.
Так она встретила бригадира высокого, молчаливого, не красавца, но с неоспоримой уверенностью в походке. Юлия не любила, но увидела в нем опору, якорь. Вышла замуж, уехала за ним далеко, в промышленный городок, увозя с собой только старенькое пианино и ту самую люстру. Жили небогато зарплата в десять тысяч рублей едва хватала на продукты и коммуналку. Свекровь и золовка с первого дня приняли ее чужой. Манеры, сдержанность, независимость все раздражало их. После рождения Василисы семья совсем отвернулась.
Когда Юлия поняла, что больше не может, она тихо собрала вещи и с дочерью вышла за порог. Никто не спросил где будете ночевать, куда идете. Перед глазами снова встала яркая картина: кроха-дочка, протягивающая ручонки к отцу а он, черствый и пустой взглядом, смотрящий сквозь ребенка.
Юлия зажмурилась, чтобы сдержать новый поток слез, не замечая сочувственного взгляда мужчины напротив. Она знала его. Каждый день он ровно в полдень приходил на кладбище к красивой женщине в белом платье на фотографии. Три года, как по часам, Юлия наводила там порядок, расчищала снег, собирала листву… А он приносил цветы и шоколадные конфеты в золотых фантиках, которые Юлия по вечерам уносила домой чтобы цветы не замерзли, а сладости не растащили местные собаки.
Электричка громко затормозила у конечной старая станция на окраине. Юлия осторожно подтолкнула дочь:
Вставай, солнышко, мы приехали.
Василий Андреевич удивился нежности ее голоса.
Давайте я помогу с рюкзаком, предложил он.
Спасибо, там картошка от тети Любы, смутилась Юлия.
Они вышли на скользкую, ледяную платформу, малышку крепко держали за руки с двух сторон. Василий Андреевич неловко сообщил:
Я утром здесь оставил «Жигули» подвезу, если скажете куда.
На кладбище, прошептала Юлия.
Простите?.. опешил он.
Мы там живем! заявила Василиса. А это вы тот дядя, что приносит цветы и конфеты тете в белом платье! Мама всё знает, она их домой берет. Правда ведь?
Юлия вспыхнула:
Тише, доченька, не болтай…
В голове у Василия Андреевича щелкнуло: вот она, родинка-звездочка. Он видел эту женщину тысячу раз просто не осознавал. Вот почему могила его Нины была чистой, а цветы долго не увядали…
Так это вы… все эти годы… шептал он, с трудом сдерживая слезы. Он прижал к себе девочку: Родные мои… Спасибо тебе, Боже… Как же я был слеп…
Пожалуйста, не надо… Юлия испуганно схватила его за рукав. Люди смотрят…
Позже, уже в темноте машины, пахнущей бензином, Василий Андреевич спросил:
Как вы тут оказались?
От мужа ушла, горько и просто ответила Юлия. Возвращаться некуда: брат занял родительскую квартиру, у них детей своих четверо… На кладбище требовался сторож, дали домик. Сначала боялась, потом привыкла.
Вы в той сторожке у центральных ворот? Мне казалось, иногда там звучит рояль…
Это не рояль, только пианино! сонно вставила Василиса. Мама играет, и я учусь!
Спи, ласточка, шепнула Юлия, прижимая дочь.
Когда приехали, Василий Андреевич бережно внес спящую Василису в холодный, крохотный домик. Развел огонь в печке руки цеплялись за старую дверцу. Пили чай из разных кружек, заедали жареной картошкой тетиной, зимней. За окном зияла зима и черное небо, а в комнатке теплился огонек.
Сегодня ведь Сочельник, вдруг сказала Юлия. Скоро Рождество.
Я знаю, тихо ответил Василий Андреевич, и благодарю судьбу, что вечер провожу с вами. Три года мой дом был холоден и пуст. Можно я завтра тоже приду?
Вы ведь и так бываете здесь каждый день
Но я хочу к вам. В этот дом.
Пауза была мучительно долгой, и весь его мир завис на волоске в ожидании ее короткого «да» или «нет».
Приходите, выдохнула Юлия.
Новый год они встречали вместе. Василиса старательно наряжала маленькую елку, потом они отнесли ее к могиле Нины «для тети, чтобы она видела наш праздник». На фотографии красавица в белом платье улыбалась им доброй, понимающей улыбкой. Наверное, ушедшие всегда видят, как живут те, кто остался им верен.
