Когда Платон Аркадьевич в третьем лице уже, чтобы уложиться в структуру сна увидел, что клиент опять не выучил текст новогоднего обращения, до Нового года оставалось три дня, и по коридору студии разносился запах мандаринов, вперемешку с озоном от электросвета. За окнами вяло валил снег: он одновременно оседал на подоконнике и почему-то таял, даже не долетев до асфальта. Дворник в синей телогрейке гонял лопатой по пустому двору, будто вычерчивая новые границы для страны, а внутри, в студии, режиссёр настраивал фальшивую ёлку на хромакее, чтобы рядом в окне отражался Кремль, который всю жизнь был нарисованным.
Не надо «дорогие друзья», выдавил Платон Аркадьевич сквозь зубы, а суфлёр медленно вызывал буквы на экране. Это не живое, это как холодная селёдка на чёрном хлебе в феврале. Скажем лучше «добрый вечер». Без всяких «дорогих».
Губернатор Викентий Ефимович, средней руки, а амбициями выходящий за границы региона, зевнул и потер шею, как будто тянулся за мыслью:
Может, «уважаемые», а? Они же нас уважают
Не уважают, автоматически ответил Платон, а потом поймал себя: Ну, мы делаем вид, что они уважают, а они делают вид, что верят. Всё равно все за телевизором сидят в халатах и смотрят сквозь, а не на, подумал, но вслух не добавил.
На четвёртом этаже, в комнате с облупившимися батареями и коробками от техники, стояли три софита, ёлка с пластмассовым дождём и зелёная ткань с дворцом вроде бы Кремль, но окна в нём были почему-то из деревянных рам, как в позднесоветских подмосковных санаториях.
На столе у Платона два текста: первый из советских мишурных лет: «мы сделали немало, но предстоит ещё больше», «каждый из вас», «мы вместе»; второй почти человеческий, завернутый вокруг придуманного воспоминания, как губернатор маленьким ел апельсины в коммуналке под Полтавой, а снег был жёлтым от фонаря, и все пели «В лесу родилась ёлочка». Вся эта история насквозь фальшивая, прилипшая к бумаге, как засохший клей.
Платон подал лист:
Сначала благодарность. Затем обещание. Потом про тепло дома семья за столом, оливье, собака под ногами. И тоненький мостик к будущему: только чувство никакой бухгалтерии. Вы здесь не финансист. Вы символ, склеивающий ватман.
Губернатор хмыкнул:
Не был я бухгалтером. Меня по математике дважды оставляли.
Тем более хорошо, сказал Платон. Через полчаса камеры. Начинаем.
Он уже не слышал «инклюзивность», этим словом губернатор давился, как рыбной костью, заедая его «инвестицией». Платон думал: что смонтируют для эфира? Важно, чтобы снег за окном был хрустящим, а не пластмассовым, и чтобы бой кремлёвских курантов, когда смонтируют поверх реального голоса, звучал по-настоящему не радиусами вещания, а прямо в грудную клетку.
Это и был его сонный цех: чужие голоса и расставленные акценты, где всё чуть искусственное делается настоящим. Он знал, как из унылого чиновника, боящегося людей, создать нового лунного «лидера региона». Чужая биография фоном уходит, остаётся маршрутизированный глас громады.
Мы про больницы говорим? вдруг подал голос губернатор, словно мышь под шкафом зашуршала.
Платон пролистал текст:
«Продолжим улучшать качество медицинской помощи.» Это значит и всё, и ничего вообще. Кому плохо, тот подумает вы признаёте, а кому нормально подумает, что молодец. Всё равно на кухнях потом другое скажут.
Губернатор махнул рукой, будто отгоняя синицу.
Два часа спустя он в углу штаба правил релиз: «Глава области подвёл итоги года, обозначил векторы развития». «Сказал» заменил на «подчеркнул»: так меньше смысла, зато формально честнее. Весёлый гомон из комнаты там обсуждали корпоратив в «Снежинке». Пиар-директорша, высокая, с потускневшими волосами, просунула голову:
Придёшь после планёрки завтра? Ну хоть раз по-человечески.
Если пожар необъявленный не случится, Платон пожал плечами. Хотя у нас все пожары по расписанию.
Она ушла. Платон снова глянул в мессенджер: «Придёшь к Косте на утренник? Ждёт тебя!» Ответ «эфир, не смогу» уже был готов, но не отправлен. Знал в конце всё равно нажмёт «отправить» и ещё сто раз перепишет губернаторское поздравление для «Инстаграма», вымарывая слово «любимый». Ни губернатор не любил свой край, ни край губернатора. Любили тишину.
Платон не верил себя злодеем. Он был фасовщик чудес: людям нужна сказка на Новый год он её штампует: не отчёт с графиками, а уютный бульон «мы все ближе стали». Не признание провалов, а «акцент на дополнительной работе». Ложь не обман, а смазка. Механизм страны скрипит, если её мало.
Так думал Платон пока не случился следующий день.
***
Сон сдвинул сюжеты. На утро, за сутки до боя курантов, он продрался сквозь ватный туман к звуку: на подоконнике трещала морозом фиалка, телефон мигал, а фраза «мы многое сделали» застряла в глотке стеклянной пробкой.
Жена на диктофоне: «Ты точно придёшь? Костя учил стишок всю неделю…»
Он нажал «ответить», и в горле стало ёжиться:
Я приду
Ничего не вышло, слово не вывалилось наружу. Ещё попытка:
Я вряд ли… Не смогу. Работа. Опять пропущу.
Внутри вспыхнуло что-то похожее на чистоту. Не острота стыда, а лёгкость как будто кто-то внутри развязал узел. Жена ответила почти сразу:
Я знала.
Упрёков не было только усталость тенью прошла по комнате.
Двадцать минут спустя пробка на проспекте, вокруг хрустят сосульки на капотах старых «Жигулей», радио многоголосо: «Пора писать список обещаний». И вдруг, на всех волнах вместе голос диктора, тональный и вкрадчивый:
«По всему миру замечено странное: люди не могут говорить заведомую неправду. Любая ложь вызывает спазмы, судороги, проблемы с речью. Учёные советуют не паниковать, пить чай с ромашкой, ждать.»
Опять флешмоб, пробубнил Платон себе под нос, но, сказав «скоро пройдёт», будто проглотил камень. Язык не поворачивался, слова стали как мёд в мороз.
В штабе был странный сумбур: вместо движения по рельсам катавасия и телеканалы на трёх экранах сразу. Дикторы то кашляли, обрывали фразы, то вдруг признавались, что не понимают, что происходит.
Пиар-директор не смогла выругаться, одними губами:
Работаем. Платон, скажи, что происходит?
Платон хотел привычно успокоить, но вдруг честно сказал:
Если всё правда, наш привычный сценарий мимо.
Губернатор вполз в дверь, как призрак из плохого сна:
А я же всё записал. В эфир завтра.
Платон кивнул:
А сколько раз за запись вы говорили неправду? Теперь запись будет ломаться.
Включили вчерашний файл: губернатор улыбался, но на слове «всё» зашипело, лицо стало плавиться на экране, запись оборвалась на полуслове.
Повисла звенящая тишина.
Это что глюк? технический голос оператора.
Не глюк, сказал Платон, и язык сам выбрал: Это запрет.
Молча смотрели на стоп-кадр. Губернатор снял очки, протёр переносицу, слова тяжёлые доставал:
То есть я не могу сказать, что мы сделали всё.
Не можете, подтвердил Платон. Сделали часть. Местами неплохо, местами стыдно. Не всё.
Пиар-директор обречённо прошептала:
У нас завтра губернатор в прямом эфире на «Россия 1». Что теперь? Сухой осмотр из Минфина?
Платон хотел начать привычно: «Мы многое сделали, но…» Но руки не слушались. Фразы ломались.
Проверим, предложил он. Попробуйте сказать что-то специально ложное.
Губернатор пожал плечом:
Люблю вставать в шесть утра делать зарядку.
На «люблю» его скрутило лицо побелело, он закашлялся.
Не люблю, вырвалось у него. Раз-два в месяц заставляю себя врачи велели.
Вот она, честность, простуженная, нелепая.
В этот день всё валилось: в переговорной юристы и застройщики вдруг почему-то начали говорить правду на публичном интервью экономим на цементе, плевать на этикетку «социальный бизнес», важна только маржа. SMM-щики брендов под постом «С Новым годом!» вдруг неуклюже признавались: «Вас уволили потому что так дешевле» или «Мы следуем скриптам, не думали о клиентах лично».
Это не может быть долго, сказал кто-то басом.
Мир стоит на самообмане, странно честно заметил Платон, почувствовав себя как в кошмаре, где все ходят задом наперёд. Без маленьких прикрас всё скрипит
Днём в новостях показали президента. Тот, неуверенно переступая с ноги на ногу, на вопрос «Контролируете ситуацию?» сначала брякнул: «Конечно», а потом стоял молча и выдавил: «Частично. От многого открещиваюсь». Вся страна осела.
Даже он покачала головой пиар-директор.
Везде, сказал Платон. Не только у нас.
***
Вечером жёлтый свет лампы в безоконной комнате, погодные сводки рядом со старыми обращениями. В телевизоре мэр бормочет: «Голосовал за бюджет, но его не читал».
Губернатор: Мне нужен такой текст, чтобы я мог его сказать и остаться на посту.
Платон: Текст не поможет. Поможет формат. Как обычно вас снесут. Каетесь скажут слабый. Надо по-новому.
Они пытались говорить, но привычные формулы залипали, становились тягучими, как холодное варенье: «каждому по квартире» в горле ком, «не допустим роста цен» язык связался. Людей называть «дорогими» не получалось, только ругань всплывала.
Платон, видя усталость губернатора:
Я буду спрашивать, а вы честно отвечайте. Из этого соберём послание.
Губернатор криво усмехнулся: Копаю себе яму.
Хоть раз попробуйте вытерпеть правду, чтобы потом не давиться ею, отозвался Платон и сам удивился.
Вопросы были просты: что сделали, не по бумажке, а по памяти? Где провалились? Чего боится губернатор, чего хочет не для региона, а для себя?
Когда тот пытался увиливать в привычные общефразы, честность ломала его скула сводилась. Приходилось говорить без прикрас.
Пиар-директор делала заметки, ни разу не поднимая головы.
Черновик обращения:
«Не всё, что обещал, сделал».
«Не могу гарантировать, что дальше будет легче».
«Я тоже боюсь».
Текст был слишком голым, режущим не пропустит эфир.
С такими через тридцать секунд выключат, сказал губернатор.
Значит, трансформируем, ответил Платон. Не врать, но и не ранить. Искать точность в формулировках.
«Я не всё сделал» превратилось в: «Получилось реализовать не все планы, которые я обещал». Прошло, язык не сопротивлялся.
«Не обещаю лёгкого года, но не буду делать вид, что всё отлично». Это тоже пошло. Так они шаг за шагом, как на скользком льду, подбирали выражения.
Странно, сказал губернатор. Чувствую себя раздетым.
Зато не задохнётесь, заметил Платон. Может, и люди нет.
***
Утром 31-го жизнь во сне стала ещё более сюрреалистичной: в магазинах кассиры признавали устали, толпу ненавидят, а клиенты, которые всегда ворчали про себя, теперь вслух жаловались «купил лишний кекс, потому что одинок». Таксист честно признавался, сколько раз переехал сплошную за день.
Телефоны в штабе трещали: «Вы контролируете губернатора? А текст его видели?» Платон честно: «Контролируем частично. Он может уйти от текста. Мы сделали всё, чтобы не было лжи».
Пиар-директор курила у окна:
Если выгорит будут на семинарах показывать: «Вот новая искренность». Если нет
Уволят, спокойно сказал Платон. Но бывало хуже, язык не бил тревогу.
В студии решили в этот раз снять не на фоне пластикового Кремля, а в реальном кабинете: на столе ёлка, не убранные бумаги. Оператор взмолился «прибрать не успели». Пусть будет так, велел Платон.
Губернатор аккуратно сел:
Если начну чудить остановишь меня?
Нет, честно сказал Платон. У меня у самого горло теперь ни на что не спорится.
Пошёл отсчёт. «Три, два, раз» щёлкнула лампочка.
Губернатор начал:
Добрый вечер. Я не буду говорить, что год был лёгким: для многих и для меня он был тяжёлым.
Фраза прошла, как через лёд: тонко, звеняще.
Не всё, что обещал, сделал, продолжал он. Где-то ошибался, где-то испугался трудных решений Вы это и так знаете.
А в конце, не по тексту вдруг:
Я признаю, часто не приезжал туда, где меня ждали. Потому что боялся смотреть в глаза. Не обещаю превратиться в другого но понимаю, что так нельзя.
Платон похолодел новые слова нормально прошли в эфир.
С Новым годом. Пусть он будет хотя бы немного честнее.
Пауза, тишина. Пиар-директор приговаривает:
Всё, нам хана.
Подождём, говорит Платон с каким-то странным спокойствием.
Реакция не была ни аплодисментами, ни истерикой кто-то писал: «опять слова будем ждать дела», кто-то «хотя бы не врали», кто-то «и на Новый год портят настроение»; другие же: «спасибо за без открыток».
По телевизору эксперты клокотали: «опасный прецедент», «феномен нового запроса». Попробовали объявить пиаром, но язык у спикеров заплетался, возникала пауза.
В штабе все потухли. Не поздравляли. Читали ленты.
Не уволили, отчеканила пиар-директор. Из Москвы написали «смело», потом «разберём на примере». Это угроза или похвала?
И то, и другое, ответил Платон.
В голове у него была усталость будто переучился снова говорить.
Сообщение от жены: видео Костя читает стихотворение в саду, потерял строчку, смотрит в камеру: «Папа не пришёл, но я всё равно расскажу».
Платон посмотрел, вздохнул:
«Я виноват. Не знаю, как исправить, но хотя бы попробую».
Жена коротко: «Посмотрим».
***
Ночью за окном не смонтированные салюты врастании в морозную Москву, реальные, как прожилки на стекле; под окнами люди кричали не только «с праздником», но и «я тебя люблю давно!» или «я с тобой через страх». Может, в этот момент рушились браки, где-то шли честные разговоры.
Лёжа на диване, Платон думал: его ремесло сгибать реальность, не ломать. Теперь навык будто стал опаснее. Если хотя бы иногда приходится говорить прямо нужен новый навык.
Он не знал, хочет ли этого: очень нравилось, когда все под контролем, когда реплика ложится идеально. А честность это снег в ладони: не успеешь ухватить растает.
***
Под утро проснулся от вибрации телефона. Снаружи посеревший, непраздничный двор, а на экране сообщений десятки.
Пиар-директорша: «Всё кончилось. Только что соврала ребёнку рисунок красивый, хотя чудовищный. И ничего не почувствовала. Проверь у себя».
Он сел, произнёс, как заклинание:
Сегодня с удовольствием поеду к тёще на оливье
Никакого спазма. Фальшь вернулась привычным лёгким движением. Сон кончился.
Он ощутил облегчение и странную утрату. Как будто выключили свет, к которому начал привыкать.
Звонок. Заместитель губернатора голос бодрый:
Платон, привет. Молодец! Обращение по всем каналам разошлось уровень доверия! У нас для тебя задача: упаковать эту честность, сделать бренд «губернатор самый честный». Хештеги, ролики, всё как ты умеешь. Народ такое ест ложками. Справишься?
Перед мысленным взглядом логотипы, лозунги: «Мы честны с вами», «Вместе без вранья», слоганы и рекламные кампании. Он знал, как это делается: живое превращаешь в этикетку, тиражируешь.
Он хотел сказать: «Конечно», но язык зацепился. Теперь легко соврать а внутри стояла призрачная пауза.
Он помнил глаза сына, когда тот говорил про папу на утреннике, помнил, как губернатор говорил: «Я не делаю вид». Помнил «Я виноват».
Могу это сделать, медленно выговорил он. Не сложно. Вопрос а хочу ли?
Не начинай, засмеялся зам. Вчера всем поехало, но праздник кончился! Ты этим живёшь!
«Я зарабатываю этим», хотел сказать Платон. «Я этим живу» ложь. Язык опять выбрал третий путь:
Я этим занимался потому что не умел ничего другого. Сейчас не знаю, что хочу так дальше.
Пауза, в ней было эхо:
Думаешь стать святым? Ладно, подумай. Если не ты, другой это сделает. Честность тоже товар.
Звонок оборвался.
Платон посмотрел на чайник. Налил кипяток, пошёл к окну. За окном снег, баки, дворняга ковыряет пакет. Никакой мишуры.
Сообщение от жены: «С Костей идём гулять. Присоединяйся, если хочешь. Без обещаний».
Он набрал, подумал, стёр, потом написал честно:
«Я приду, если смогу. Не обещаю. Но хочу».
Язык не возражал. Точная формулировка снежного распада.
Он отправил её, посмотрел на мельтешение «срочных» чатов. Работа осталась работой, мир не стал другим. Просто на сутки показал нутро, а теперь снова натягивал маски.
Платон открыл ноутбук. Новый файл: «Концепция честной коммуникации». В скобках: «без обмана, насколько возможно».
Вздохнул, улыбнулся этой оговорке. Не революция, не прозрение только сдвижка во сне.
Он не знал, выйдет ли на улицу, согласится ли на новое предложение, станет ли кем-то другим. Он знал одно: больше не сможет относиться к лжи как к ненавязчивому инструменту. В каждом сглаживании угла будет серебриться воспоминание: «Я не сделал многого из того, что обещал».
И пока где-то запускали финальные фейерверки, а по «Вестям» строили догадки о «днях без лжи», Платон вновь искал нужные слова, как будто за каждым из них скрывалась не только задача, но и новые, снежные ответственности.
Так он набирал первые строки, и больше всего надеялся не забыть, как странно и болезненно был прожит этот сон, в котором нельзя было врать даже себе.
