Всё началось в странной зеленоватой дымке, будто Москва вдруг утонула в изумрудном тумане. Марина стояла перед громадным, искривленным зеркалом в прихожей своей квартиры где-то на Пролетарской, и не могла понять, то ли шов на спине у платья идет волнами, то ли это просто зыбкая ткань её тревоги гуляет по телу. Олег, уже в темно-синем костюме, тоже будто расплывался в зеркале, но руки у него были тёплые и сонно-решительные, когда он положил их ей на плечи.
Маринусь, ты волшебна, невнятно ухмыльнулся он сквозь зеркало, глядя на отражение. Зеленый ты сегодня, как колдовская лесная княжна Даже не думай о молнии, всё идеально словно в фантазии.
Марина дохнула в мутное стекло, изгладив мнимую складку на бедре, и витающая мысль чтобы этот вечер, юбилей мужа, был как шампанское без осадка завибрировала в ней сильней. К четырём с половиной десяткам кажется, это был сорок пятый день рождения или двадцать пятый раз, когда казалось, что его отмечают они готовились вечность: выбирали ресторан, пили кофе у Кремля, спорили, сверяли списки Всё казалось сплетающимся в замысловатое слово: «Праздник».
Платье, конечно, было не просто платье, а как из волшебного сна кутюрье. Найдено случайно, будто само прыгнуло ей на плечи в маленьком ателье где-то в Замоскворечье, и стоило как половина месячной зарплаты, если считать в рублях, и то в уме превращалось то в доллары, то в зайцы, то в мелкие серебряные монеты, как во сне. Но, надев, Марина вдруг почувствовала: это не она выбрала платье, а платье выбрало её тяжелое шелковое покрывало, зелёное, как омут русалки, с волшебной лодочкой-вырезом и почти невидимым кружевом на спине.
Главное, чтобы маме и Ирке понравилось, прошептала она в воздух, расшивая его длинными серьгами. Олег только рукой махнул, словно отгонял навязчивых сновидений.
И вот такси, которое будто не такси, а старый уазик-мечта детства с облезлым «шашечным» плакатом, привез их на место в ресторан «Баллада», хотя вывеска смешно мерцала и можно было прочитать «Балда» или «Бал». Хрустальные люстры лили зелёный туман по столам, живые гвоздики красовались в вазах, а официанты плавали в дымке, словно лебеди. Всё было не совсем настоящим, все разговаривали чуть глухо, как будто через воду.
Марина бродила по залу, собирала букеты как медные самовары, перехватывала взгляд начальника мужа Михаила Константиновича тот сиял, как свежий снег на Красной площади, и разбавил воздух: «Марина Сергеевна, сегодня вы словно венец изумруда!» Она улыбалась так, будто из неё цвела тоска, сменяя её на коктейль удовлетворения.
Свекровь, Галина Петровна, водрузилась за стол первой и, почти исчезая в скатертях, процедила: «Цвет смелый, но в пределах разумного» в этой фразе было многозначительное одобрение.
Но всё текло, пока не пришла Ира сестра Олега, младше семи лет, словно спящая царевна, вышедшая из другой сказки. Она появлялась всегда с опозданием, чтобы её заметили, так повелось ещё с тех пор, как они все жили в одной коммуналке во сне.
И когда дверь зала распахнулась с ветром, словно листопадом шпилек встала в проёме Ирина. И на ней было платье. То самое, во всех смыслах. Даже запах духи на шелке сплёлся в одну волшебную линию. Ирина была мятной копией Марины две волны зеркала, две одинокие женщины в одинаковых изумрудных шелках посреди скользящих теней гостей.
В зале стихла музыка. Всё замерло. Даже чайки за окном, если бы они были, перестали каркать. Казалось, воздух вот-вот выпадет осадком. Ира помедлила, оглядела зал, посмотрела прямо на Марину со смесью ужаса и вызова, а потом зазывно цокнула туфлями к столу.
С днём рождения, братишка! прокричала она как будто из далёкой станции метро, бросая шубку официанту (тому показалось, что она исчезнет в воздухе). Затем объятия, смех, взгляд на Марину, оценка, язвительное морщинное «Совпадение, ага, да только на мне это платье играет по-настоящему. Здесь нужна талия, а не история».
Марина почувствовала, как под кожей закипает вода. Ира, не рожавшая, вечно худеющая, с лицом и походкой героини рекламы крема вдруг стала смешна и жалка.
Садись, Ира, через зубы выталкивал Олег, предлагая салат.
Нет, тон Ирины стальной, словно утюжок по складкам сна, Марина, выйдем! Поговорим. Срочно. Или я подожгу этот вечер.
В коридоре их зеркала растянулись, а сумки из сна растрепались на креслах. Как только дверь за ними закрылась, Ирина сбросила маску:
Ты зачем издеваешься? Зачем выбор без выбора почему ты в моём платье?
Ты всерьёз? у Марины сотряслись тени на щеках. Я выбрала это платье давно, шили у Татьяны на Арбате, ягодного почти цвета. Где ты его нашла?
Это не важно, визгнула Ира, но ты должна переодеться.
Зачем?
Потому что нас путают. Никто не вспомнит, кто хозяйка вечера. Я должна быть ярче. Мне мужа искать, а ты уже нашла своего Олега! Ну будь человеком, уступи.
На этом моменте в коридор вошла Галина Петровна будто из параллельной истории.
Что тут за базар? Девочки, давайте не ссориться, гости смотрят. Марина, съезди домой, надень то синее, в котором на Новый год была. Ире это важно. Ты уже, прости, при деле
Марина смотрела сквозь них, словно через мутную воду. Быть функцией, очередью за хлебом, номерком супруга прав вот тут, в этом коридоре она как будто утратила.
То есть справедливо, чтобы я ради покоя Ирины исчезла, оделась в рабочий костюм?
Да, почти в унисон. В семье компромисс.
Тогда Ирина зарыдала, потом пригрозила обливанием вином, чтобы уж точно переоделась. Галина Петровна витала рядом, словно дух покойника, рассчитывая, что Марина сдастся.
Вошёл Олег. Всё сжалось в коридоре, даже линолеум закрутился под ногами.
Марина, поедешь домой? спросил он почти шёпотом.
Марина смиренно, но твердо: Нет. Хватит быть удобной, я хозяйка тут тоже.
Олег вдруг выпрямился, сбросил с плеча ладонь сестры:
Всё. Хватит, Ира. Сегодня Никто Не Устроит Скандал. Если тебе жмет платье извини, такси за мной, Галина Петровна, вы если хотите тоже.
Изумрудный вечер стих Ирина унеслась прочь, хлопнув дверью, как метелью, Галина Петровна угрюмо проследовала в зал: «Я никому не дам подумать, что мать бросила сына».
Марина, сдавшая экзамен у зеркала, в коридоре почувствовала будто полетела на волшебном ковре. Олег был рядом, держал за руки, обещал: «Теперь всё иначе. Ты здесь не для других ты для себя и для меня».
Танец медленный, как зимняя река их кружил среди гостей. Над ними моргали люстры, а шелк платья мерцал, как вода в сугробах. В какой-то момент Света, всегда бодрая жена друга, подсела:
Марин, ну вы просто восторг! Не переживай из-за Ирины, она только копии делает, а в оригинале всегда больше жизни.
Марина улыбнулась во сне, ощутив, что выиграла не спор о ткани, а что-то куда глубже: уважение к себе, право быть видимой, а не только нужной.
Утро было как ватное облако. Такси относило их домой по ночной Москве, где каждый фонарь как разлитая капля шампанского. Олег шептал: «Мама уже звонила три раза у Иры спектакль, валерьянка течёт рекой. Но поеду извиняться только когда лёд на реке всплывёт в июне».
Ты мой рыцарь, улыбалась Марина, чувствуя, как отступает тень.
Платье теперь ждало в шкафу уже не просто одежда, а магический артефакт. Символ того дня, когда мир впервые позволил Марине быть главной героиней собственного сна, а не тенью для кого-то другого.
А Ира ещё долго устраивала грозы в социальных сетях и обзванивала Марину перед каждой встречей: «В чём будешь?» будто страх перед вторым актом остался. Иногда, чтобы выспаться в собственном доме, нужно устроить грозу на чужой вечер.
Так завертелись они все в изумрудном сновидении и, наверное, так и будут сниться друг другу пока кто-то опять не нарядится в чужое платье.
