Дед из санатория прислал телеграмму: «Я к тебе не вернусь, буду теперь с Галиной жить»
Бабушка Маришки Нина Николаевна, осталась в памяти как воплощение доброты, ласки и житейской мудрости. Деда она помнила как-то смутно больше как едкую смесь запаха махорки, старого пота и командующего, хмурого рыка. Бабушка отзывалась о нём без особой поэзии: пил, ворчал, по любому поводу цапался и иногда воспитательный ремень пускал в ход, а также любил, чтоб дома всё было по его уставу.
Железнодорожником был, с товарищем шагал по несколько верст путей где-то стук, где-то рельс повело, сразу же ремонтной бригаде сигнал сказал бы сейчас, что работёнка хоть и уважаемая, да шибко уж изматывала: тёмно, холодно и дождь, а ты иди и глаз не сомкни. Тогда власть радела за рабочих путёвки в профсоюзные санатории пыталась всучить, но дед гордо воротил нос: мол, здоровье у меня, девка в пионерлагере!
А тут зима пришла, колено старое заболело так, что даже ругаться стал вполголоса. Врач строго глянул, мол, езжай, ступай лечись, а то и внуков не догонишь. Дед, хоть был грозой околотка, перед белым халатом сразу скукожился, взял у бабули чемодан шоколадного цвета, ручка пластмассовая, блестит как у губернатора, и отправился на целых три недели «свободы» так бабушка это назвала.
Бабушка не то чтобы плакала пожарила миску семечек, позвала своих соседушек, рассказала, что теперь у неё отпуск, и дома три недели даже коты из-за печки вылезть не боятся. Ни вони, ни тычков, ни упрёков даже суп можно с укропом хоть лейкой засыпать, хоть вовсе без зелени сварить.
Через две недели приходит почтальонша тётка серьёзная, сама бы, кажется, и за границу отвезла известие, если бы надо. Держит телеграмму. А там: «Я к тебе не вернусь, буду теперь с Галиной жить». Бабушка прочитала, присела на стул, а потом в потолок уставилась и довольно так вздохнула: «Господи, наконец-то и до меня счастье дошло!» Такому лучу света она и не против первым делом собрала дедовы рубашки и штаны, все его бумажки, сунула в узелки, да в сарай отнесла чтобы даже призрак прошлого не шуршал!
Когда отпуск закончился, дед зашёл в дом, дело с работой оформил, из квартиры выписался, добро своё собрал вместе с сберкнижкой и исчез окончательно, не попрощавшись. Бабушка облегчённо вздохнула, мол, хоть теперь не передумает, не вернётся.
Маришка с мамой пошли по выходным за обоями: добро купили раньше дед, знай, только побелку дозволял, стены серые, унылые. Взяли и ткань шить занавески. Бабушка машинку достала, напевает, шьёт, занавески длинные, аж в пол в мечтах давно жили, но деду путь был заказан, ему только короткие портянки нравились, чтобы окна трусами прикрывать. Теперь красота!
На огород вышла, выкорчевала махорку эту жуткую, на её месте клубника да редисочка. Малина колючая тоже под корень пошла дед её обожал, только ей и питался, а клубника и вишня ему не по нраву. А теперь посадила бабушка всё, что душа желала. Даже сервиз, который ей на юбилей подарили, извлекла из буфета теперь не для гостей, а на каждый день: пусть дом будет полон красоты! Все старые, щербатые тарелки на выброс, клеёнку замызганную с рисунком эпохи Хрущёва туда же.
Газ дадёшь не экономит больше, синим пламенем не горит днями напролёт теперь можно и спичку на чайник не жалеть. Около раковины мыло земляничное, пахнет летним лесом, а не дедовскими указами: «Мол, руки без мыла только в бане, иначе не мужик».
Бабушка прямо засияла даже морщины стали исчезать, волосы у корней темнеть начали. Друзей полный дом, соседи на пироги заходят, а потом все в огород делами мериться. Сама ходит по гостям в меню пирожки с лесными грибами, теперь фантазии никто не запрещает.
Женихи посматривали всё ж не каждая такая бабушка! Но бабушка стойко держалась: «Нет, ребята, своё уже отжила, теперь только с внуками да пирогами». Вот так и прожила в тепле, смехе и окружении своих любимых родных как настоящая русская женщина: с достоинством, лёгкой иронией и верой, что жизнь всё-таки прекрасна!
