Оленушка, милая! ахнула Валентина Игнатьевна, выглянув в рассветное окно. Ты что же это, в такую-то рань на ногах? Даже петухи еще не думали прокукарекать!
Ольга, кутаясь в старый шерстяной платок, переминалась у ворот. Во дворе стояла хмурая, чуть масляная октябрьская мгла, а туман сбегал с холма и лился на землю густым молочным потокам, будто кисель по блюду растекался.
Да вот решила пораньше, Валентина Игнатьевна. Самое время картошку собирать, пока не прихватило.
Ох ты ж моя дорогая, поспешно накинула Валентина Игнатьевна ватник через плечо. Подожди, сейчас выйду. Вместе-то завсегда веселее и легче!
Три года минуло с того дня, как Ольга впервые вступила через крыльцо этого дома, уже как невестка. А раньше Раньше жизнь была совсем другой, как будто в другом сне.
Ольга-то сиротой выросла мать на свет её родила да тут же упорхнула, а отец где-то в сибирской тайге на лесоповале растворился, как дым над рекой, когда ей едва исполнилось пять лет. По деревне-то всем миром растили её: кто с мешочком картошки, кто с бидончиком молока зайдет, а бабка Дуняша, мир праху её, и вовсе к себе приютила. Правда, жилось недолго всего три весны пролетели, и осталась Ольга снова одна, как не кошка, а бесприютная травка в степи. С тех пор по чужим избам ушла.
Выросла красавицей: русая коса, как наливная рожь, до пояса, а глаза словно июньские колокольцы в утренней росе. Характер же тихий, словно снег по оврагу сползает весной; стеснительная, улыбалась редко, зато как вспыхнет солнце из-за облака выглянет. Работящая была за что ни возьмется, всё на лад ложилось. За это её в деревне и cчитали человеком.
Оленушка! как-то подозвал её Костя, сын Валентины Игнатьевны. Постой!
Она обернулась, слабо жмурясь в рассвет, притискивая к груди охапку душистой скошенной травы. Костя, прищурясь, стоял у калитки, оперся плечом на изгородь, весело ухмылялся, чёрные космы тень бросали на лоб.
Что тебе, Костя? Оля в землю уставилась, щеки румянцем залила.
Да вот думаю… подошёл он ближе, пахнуло от него махоркой и сухим сеном. Не пора ли нам свадьбу сыграть? А то люди судачат засиделась ты в девушках!
Было чувство, будто встала в комнате голова Костяна, где зеркала отражают только твои страхи. Ольга онемела, траву стала теребить пальцами. Мысли рвались, как зимний ветер: «А и впрямь двадцать уж, ждать больше чего? Да он парень непьющий, руки золотые, и мать его, Валентина Игнатьевна, сердечная женщина…»
Давай, тихо всё, не взглянув ему в глаза, сказала она.
Сыграли скромную осеннюю свадьбу как полагается: балалайка заиграла, ухват пару раз стукнул об печку. Валентина Игнатьевна госпожа пирогов и кулебяк, собрала всех соседей, хозяйка на всю округу славна.
Оленушка, обняла она после венчания. Родная мне теперь стала ты, как кровь во мне моя. Всё у нас ладом пойдёт!
Поначалу и вправду всё было, как во сне будто по маслу жизнь катится. Ольга с зари за печку, хозяйство на ней, обеды такие, что пальцы оближешь. Свекровь всем хвалила: дескать, невестка у меня царица, не хозяйка.
Но потом всё перекрутилось.
Впервые случилось это как раз под Новый год. Костя домой добрался весёлый, щёки алые, глаза блуждают, а от него веет перегаром, как от пасмурного утра дымом. Ольга тем временем тесто для ватрушек месила, думала, как порадовать близких.
Это кто тебе разрешил хозяйку в доме играть? Костя пророкотал, шатаясь.
Праздник же завтра… пробормотала Оля, розовая, как яблоко в саду.
Праздник? и кулаком в стол с размаху мука пухом пошла по воздуху; всё будто в снежной вьюге затанцевало. С мужем посоветовалась бы сперва!
Плетью по щеке так первая пощёчина кольнула. Ольга отпрянула, слёзы солёные во рту, перед глазами всё кружится, как ёлочные игрушки.
Костя… едва слышно, трогая пылающее лицо.
А он уж ушёл, шатаясь, с кухни. Оля посреди моря муки стоит, слёзы по лицу оставляют мокрые дорожки на белоснежной коже.
С того дня всё пошло наперекосяк. Костя, будто чужая тень то ласковый, то страшный. Хуже с каждым глотком.
Валентина Игнатьевна будто не видела, или не хотела видеть. А Оля ждала таилась: может, одумается; пройдёт дурь. Синяки за рукавами прятала, соседкам отвечала: «Всё в порядке, родные мои…»
Только сердце матери не обманешь.
Как-то вечером Валентина Игнатьевна вдруг услышала в горнице звук, будто дряной стул с крылами упал, а потом тихий девичий плач.
Ты у меня щас выучишься с мужиком-то разговаривать! орал Костя, пьяный, голос омутом звучал.
Что-то в душе у Валентины Игнатьевны оборвалось, будто в колодце стройный камень, память выхватила обрывок былого: себя, в юности, прижатой к стенке, несчастного мужа, его грубую ладонь… Нет, не повторит этого.
Схватила она сухую рябиновую ветку какую обычно корову гнала пастись да ринулась в дом, как буря. Ольга в уголке, голова руками закрыта; а Костя замахнулся табуретом.
Стоять! пророкотал её голос будто раскат грома сквозь сон.
Костя дернулся, глянул, отступил мать, злая, как мороз в декабре, глаза сверкают.
Мама… ты чего?
Я тебе покажу! сказал хворостиной по воздуху, да по спине. Ах ты подлец, баб бил? за Олю! хлыстом. За всех дев битых ещё! А запомни, чтоб к слабому рука не тянулась!
Еще и еще словно вхрапом весенний гром. Сам плачет, валит на пол.
Вон из дома! выдохнула Валентина Игнатьевна. Чтоб тебя здесь не было, пока не выйдешь из чёрной хмели! Ещё раз коснёшься убью!
Костя вышел, хлопнула дверь. Валентина Игнатьевна повернулась к невестке; Ольга сжалась в уголке, рыдает, молчит.
Оленушка старая женщина опустилась рядом. Давно так?
С зимы прошептала Оля, всхлипывая. Я надеялась, всё образуется
Эх ты, милая, сильнее обняла Валентина Игнатьевна. Что ж ты молчала? Что ж я не видела, слепая тыква?
Просидели до самой зари, две женщины на полу, связаны не кровью, а болью. Оля всё вылила, что накопилось за месяцы, а Валентина Игнатьевна гладит по голове, бормочет:
Ничего-ничего, тише… Всё переболеем, не дам тебя обидеть.
И слово своё сдержала.
Через два дня вернулся Костя потертый, виноватый, в мятом пиджаке.
Либо, сынок, бросай пить навсегда, либо вали отсюда, сказала мать. Олю я тебе больше не дам мучить.
Месяц держался Костя не пил, домой по закату возвращался, работал в поле. Оля чуть ожила, тёплыми глазами смотрела авось, наладится? Не тут-то было. В один вечер забрел в деревню лукавый торговец с первачом. Через день все пошло как раньше.
На этот раз не выжидала Валентина Игнатьевна: только услышала, как сын заорал, сразу вон! Ушел Костя в промозглый снежный вечер, перекинул узелок через плечо, зашел к своему собутыльнику.
Через неделю его нашли мёртвым. Угарный газ, печка не та смерть пришла нелепо и равнодушно.
Соседка прибежала к дому: Валентина Игнатьевна побелела, села на лавку и застыла, будто кукла без памяти. Оля кинулась:
Мамочка!
Впервые назвала так всё раньше «Валентина Игнатьевна», «Валентина Игнатьевна». Та вздрогнула, глянула и разрыдалась, невпопад:
Не уберегла… сыночка своего не уберегла
Не вините себя… Оля обняла, шепчет: Всё вы верно сделали, мамочка, каждому своя судьба
Похоронили Костю всей деревней. Валентина Игнатьевна стояла глухая, будто берёза под снегом; губы тонкие, взгляда нет, руки дрожат. Оля рядом не отходила.
После похорон вернулась жизнь. Оля осталась с Валентиной Игнатьевной, та и слушать не хотела про отъезд.
Теперь ты мне настоящая дочка, говорила она. Не отпущу, хоть умри меня!
Годы пошли. Рана у Валентины Игнатьевны потихоньку затягивалась. За молодой невесткой изредка заглядывал Степан мужик хозяйственный, работящий, вдовец. Жена давно угасла, двое ребятишек остались да две козочки в хлеву. Сам справлялся; огород, хозяйство, дети по струнке ходят.
Валентина Игнатьевна присмотрелась видно, неравнодушен Степан к Ольге.
Оленушка, сказала она однажды за вечерним чаем, а Степан-то наш всё глаз с тебя не сводит.
Мамочка, вы что! вспыхнула Ольга, чашка чуть не выпала.
Мужик как мужик, не пьёт, детей нужно мать ростить, да и хозяйство. А я? Я к вам внуков нянчить буду! Радость мне!
Оля молчала, но семечко упало глубоко. А через месяц прибежал Степан руки волнение трясёт, свататься пришёл.
Вторая свадьба была тихая, почти незаметная. Счастья же вышло много больше и светлее первого брака. Степан души не чаял, дети и вовсе Ольгу мамой называли, а через год дочка родилась Маша, в честь бабушки.
Валентина Игнатьевна к новой семье прочно прилипла, как капля росы к травинке Оля почти каждый день её навещала, то баранки принесёт, то клубнику, то просто доброе слово. Годы шли, связи только крепчали; Валентина Игнатьевна с болезнью слегла Оля к себе её забрала, ухаживала, ночей не спала, как родной дочери бы.
Спасибо, Оленушка шептала старуха в последние дни. Ты мне дарована судьбой дочка, что сердце выпросило!
И вам спасибо, мамочка, слёзы по морщинистым рукам. Вторую мать мне заменили, судьбу переломили…
Похоронили Валентину Игнатьевну рядом с сыном, под берёзой. Оля каждое воскресенье на кладбище цветы полевые несёт, шепчет что-то у холма, как будто мать рядом. Детям читает наказ:
Помните, родня это кто сердце открыл, не кровь. Василиса мне свекровью была, а стала ближе матери. Потому что спасение и тепло вот родство настоящее…
До сих пор в деревне эту историю рассказывают: когда кто жалуется на невестку или свекровь, обязательно кто-то вспомнит:
А Валентина Игнатьевна с Оленушкой как жили!..
И все понимающе кивнут ведь материнское сердце не обманешь, оно само знает, кого полюбить даже во сне.
