«Господи, да у нас своих трое…» — трогательная история о том, как незнакомый ребёнок стал частью нашей семьи

Без рубрики

Автор Интересный блогВремя чтения 8 мин.Просмотры 3Опубликовано 05.01.2026

Господи, а у нас уже трое!
Аглая тяжело садится на диван, хватается за голову. Фёдор, хмуро наклоняя голову, бросает на неё взгляд.

И что же мне теперь делать? Отправить её в детдом? Ведь Василий был мне братом

Братом? Когда ты в последний раз видел своего брата? Десять лет назад? Он появлялся лишь тогда, когда чтото хотел.

Аглая чуть снижает голос, и Фёдор, держась за дыхание, понимает, что не хочет заставлять себя спорить. Он знает, что забота о ребёнке ляжет на плечи жены. А Аглая добрая, громкая, может и крикнуть, но не со зла, а беду не пропустит.

Аглая, скажи, что же я должен? Я же дядя, родной дядя, близкий родственник. А она

Фёдор указывает на маленькую девочку, стоящую в дверях, словно застывшую в нерешительности.

Что она тут делает?

Конечно, ребёнок не при чём Когда нас похоронят?

Завтра утром, поеду.

Не моргай так, иди сюда, познакомимся.

Девочка робко делает шаг, потом ещё один. Аглая не выдерживает, встаёт и подходит к ней.

Что ты, как будто без души? Сниму пальто.

Она ловко расстёгивает пуговицы, снимает пальчишко, потом огромную кофту, видя чужие плечи.

Господи Что же с ней? Кожа, кости Что это?

Аглая поворачивает ребёнка к свету, замирает. Фёдор смотрит, ахает. Он бы лучше поддержал Василия в детстве, ведь тогда бы ребёнок вырос человеком. Девочка в тонком платье с коротким рукавом, руки покрыты синяками. Аглая оттягивает ворот, заглядывает на спину и закрывает рот рукой. Стоит, потом, будто проснувшись, крикнет:

Фёдор, в баню быстро! Мишка, иди сюда!

Из комнаты выскакивает Мишка.

Что, мама?

Не важно, беги к Татьянe. Скажи, что нужна одежда для девочки может, найдётся старое.

Понял, мама, всё слышу.

Мишка бросается к двери, натягивая куртку. Они с ребятами подслушивают, наблюдают. Шутка ли, в их семью попала такая крошка, да ещё девчонка. Увидев, как мать рассматривает синяки, они решают поставить перегородку в своей комнате, чтобы ребёнок был в безопасности.

Мишка приносит целую сумку тряпок и приводит к себе Татьяну. Татьяна, не удержавшись, говорит:

Ты бы ей в голову посмотрел, какие тут «насекомые», не выведешь потом.

Синяя девочка, пока вокруг всё суетится, стоит в центре комнаты, молчит, будто всё её не касается. Аглая, разрезая волосы на пробор, ругается, как крестьянин.

Аксинья шепчет она, поднимая косичку.

Аксинья девочка поднимает испуганные глаза.

Аксинья Твои волосы надо постричь. Не переживай, они отрастут. Я дам тебе красивый платочек.

Слезы катятся по грязным щекам, Аглая почти плачет, пока стрижет косы, а потом бросает их в печь. Фёдор входит, видит, только скривит губу.

Как только Аглая и Аксинья идут в баню, из комнаты появляется голова Андрея, старшего из братьев, ему двенадцать, он руководит парнями.

Пап, помоги нам?

Фёдор входит, ошарашен.

Что вы тут делаете?

Хотим переставить шкаф, чтобы угол отгородить, чтоб Аксинья могла жить. Он тяжёлый.

Фёдор, хмуря нос, говорит:

Мать кормит, но толку нет. Трое не могут сдвинуть шкаф! Двигайте!

Пап, а на чём она будет спать?

Нужно купить чтото.

Дай раскладушку, я люблю спать на ней, а ей поставим нашу кровать.

К приходу из бани у парней и Фёдора почти всё готово: бельё разложено, коврик ставим, а остальное дело Аглаи.

С лёгким паром.

Спасибо, я устала, сил нет. Аксинья будто воды не видела, даже мылась не хочет. Сейчас отдохну, буду кормить, потом решим, где ей спать.

Девочка выглядит чуть лучше: хрупкая, в яркой косынке, большие глаза, пушистые ресницы.

Пойдём, покажу тебе твою кровать.

Аглая удивлённо смотрит на мужа, встаёт. Он открывает занавеску в большую комнату, где живут мальчики, и показывает.

Что тут?

Аглая видит перестановку, молчит, глядит на сыновей.

Сами, папа подсказал?

Фёдор улыбается:

Сами Хорошие парни, Аглая.

Аксинья ест, хватая еду, как будто её не кормили всю жизнь.

Хватит, Аксинья Отдохни, не переживай, еды у нас хватает. Всё хорошо

Она печально смотрит на тарелку, словно устала в один миг.

Пойдем, покажу твою кровать.

Девочка почти не успела лечь, как уже засыпает.

Аглая возвращается к столу.

Фёдор, достань наливки.

Фёдор, удивлённый, смотрит на жену, но всё же идёт за самогоном, наливает и себе, и ей.

Аглая глотает залпом. Фёдор ставит рюмку, а она говорит:

Если бы твой Василий был жив, я бы его сама

Фёдор опускает голову, понимает, что тоже мог бы его задушить.

Василий родился, когда Фёдору было четырнадцать, никто уже не ждал ребёнка. Бабка посмотрела на новорождённого, плюнула и сказала:

Зря родили.

Фёдор помнит, как мать крикала на неё, выгоняла. Бабка всё бормотала. Фёдор боялся её, как огня. Все в деревне говорили, что она ведьма. Фёдор понимал, что ведьм нет, но всё равно

Мать устала кричать, бабка вдруг остановилась и сказала:

Умру завтра. На похороны возьми ребёнка.

Что ещё? спросила мать.

Бабка спокойно ответила:

Прокляну, если не возьмёшь

И на следующий день она действительно умерла. Фёдор стоял у гроба, будто с ума сходит. Мать пришла с Василием, крикнула на всё кладбище, потом успокоилась.

С детства Василий был как крыса: чужое съедать, вины перекладывать. Получал от отца, потом от Фёдора, но ничему не учился. Пошёл в армию, привёз жену, ребёнка, всё, и их обязанности закончились. Пили каждый день, а Фёдор просил их переехать к себе, но они говорили, что без него и Аксиньи пропадут. Они исчезли, родители ушли, годы прошли, Василий даже на похороны не отдал копейки.

Через четыре года сельсовет приглашает Фёдора:

Фёдор, твой брат с женой замерзли, почти не дошли до дома. Оставили дочь. Если ты её не возьмёшь, она умрёт в детском доме. Мы поможем. Вы с Аглой ценный кадр.

Фёдор не знает, почему Аглая не сказала сразу, боится, что в горячке она запретит ребёнка.

Через неделю Аксинья перестаёт хватать еду, учится вилкой и ложкой, кожа пожелтела, но ведёт себя как дикий волчонок: прячется под одеяло и молчит, когда мальчики спрашивают. Они дают ей книги и игрушки, но она лишь глазами сверкает.

Наконец, Аглая не выдерживает, встаёт перед Аксиньей:

Что ты на всех смотришь, как волк? Что мы тебе сделали? Почему не улыбаешься?

Аксинья смотрит огромными глазами, слезинки вытекают.

Мам, почему ты плачешь?

Парни и Аксинья ещё в доме, Аглая обычно не плачет, но сейчас её сердце сжимается.

Что-то не растёт, цветы не приживаются Идите домой!

Дети спешат в дом.

Вечером Фёдор и Аглая разговаривают.

Фёдор, что делать? Их будут колотить, парни будут драться.

Фёдор упрямо отвечает:

Пусть дерутся! За сестру они защищаются, значит, правы.

Аглая решает думать сама. Ночью её будит шёпот. Она выглядывает, видит иконку, рядом стоящую Аксинью, шепчущую:

Боженька, помоги мне. Пусть у тети Аглаи цветы растут, а она меня полюбит. Я буду хорошей дочкой, помогу с посудой, не буду просить.

Утром к ней подходят соседки:

Аглая, что делать? Всё изза твоей «приблуды» мальчики ругаются?

В детдом её отправить надо, ведь там место для неё.

Аглая, держась, отвечает:

Это не ваша ли корова, Свет? Говорите, моей Аксинье место в детдоме? А ведь она ничего плохого не сделала

Ты, Свет, язык держи, а с дочкой работай. Или ты знаешь, кто начал скандал у реки?

Аглая поворачивается к остальным:

Может, ещё комуто моя дочь мешает?

Что ты, дочь? Она «приблуда»

Я говорю дочь, запомните! Если услышите слово «приблуда», знайте, мне будет не до вас!

Она берёт сумку и уходит, а соседки остаются. Продавщица в магазине зовёт её:

Анастасия Алексеевна, забыли чтото?

Бантики, какие красивые?

Синие, красные

Дайте мне розовые, дорогие.

Аглая улыбается, получает набор.

Парни отсутствуют.

Аксинья, где мальчики?

На речку пошли.

Ты почему не снимаешь? Боишься?

Нет, не хочу, чтобы они изза меня

Аглая чувствует сжатие сердца.

Аксинья, иди ко мне.

Девочка подходит, смотрит на ленты.

Давай завяжем их.

Они долго возятся, крутят косички, пока не получится.

Готово, смотри в зеркало.

Аксинья восхищённо наблюдает отражение.

Спасибо, шепчет она.

Аглая садится рядом, берёт её за руку.

Аксинья, если когданибудь захочешь назвать меня мамой, я буду счастлива. А парни пусть дерутся, ведь они защищают сестру.

Слёзы катятся с её ресничек, она обнимает Аглаю:

Можно, мам?

Аглая плачет от радости.

Конечно, моя дорогая. Всё будет хорошо. Пойдём в школу, будем красивыми, я научу тебя печь пироги. Хочешь?

Аксинья кивает.

Ночью снова шёпот. Аксинья стоит на коленях у иконки:

Боженька, спасибо. Больше ничего не прошу. Помоги тем, кто так же печален. У меня теперь мама, она всё справится, ведь она знает, как быть лучшей.

Аглая улыбается, возвращается к Фёдору, закрывает глаза, счастливо улыбается. Может, Бог услышал её молитву. Когда она рожает третьего сына, плачет, мечтая о принцессе. И вот она получила свою принцессу маленькую, в пеленках и распашонках, о которой уже не нужно заботиться.

L’Héritage Une grande femme au tempérament vif surgit du compartiment, dispersant sans hésiter ceux qui dérangeaient la quiétude des voyageurs. À la surprise générale, même les hommes robustes se plièrent à ses injonctions, comme par réflexe militaire. Elle arborait une couronne de tresses blondes autour de la tête, des yeux bleu vif et un teint éclatant. Après un regard vers les toilettes, où venait de surgir un homme menu, cheveux blancs comme du duvet et visage attendrissant d’enfant, elle s’exclama d’une voix sonore : — Nicolas ! Je commençais à te chercher partout ! J’entends du bruit, la contrôleuse n’ose même pas intervenir. Je me disais : mais comment tu vas t’en sortir ? On t’écraserait sans raison ! — Oh, Hélène ! J’allais leur montrer, tu sais. Pourquoi es-tu sortie, ma belle ? Tu es une dame, tout de même ! répondit-il avec un sourire craintif en regagnant le compartiment. La dame me toisa, ainsi que deux autres passagers qui s’ennuyaient. Aucun péril apparent pour elle ou pour son compagnon ; elle disparut à son tour. Ce ne fut que plus tard, au wagon-restaurant, que nous nous retrouvâmes attablées ensemble, aucun siège libre ailleurs. Nicolas avait disparu. Après avoir englouti viande et pommes de terre, elle se présenta avec la même énergie : — Je m’appelle Anne-Andrée. Mais Anne, ça ira. — Vous voyagez seule ? Votre mari va vous rejoindre ? — Il se repose. Il ne viendra pas. Je lui ai enroulé une écharpe autour du cou, donné du jus de canneberge. Imaginez, on voyage et voilà que Nicolas veut tomber malade ! Il est sorti sur le quai en simple pull. Quelle maladresse, je n’ai pas surveillé ! — On voit que vous l’aimez beaucoup… Vous êtes sortie croyant qu’il y avait des fauteurs de trouble, prête à le défendre. Et puis vous en parlez avec tant de tendresse… — Nicolas, je l’ai reçu en héritage. Ce n’est pas vraiment mon mari, même si nous vivons ensemble. Il est encore en deuil. Sa première femme est partie récemment… Une sainte femme, d’une immense bonté. — En héritage ? Elle raconta alors comment Nicolas, trésor d’ingéniosité et d’intelligence mais totalement perdu dans la vie quotidienne, avait été marié à Lydie, qui gérait absolument tout – des courses aux vêtements en passant par la voiture et la marmite. Après la maladie et la disparition prématurée de Lydie, alors que la famille sombrait dans la détresse, c’est Anne, cousine lointaine du médecin qui suivait Lydie, qui entra dans leur vie comme garde-malade… Dès son arrivée, Anne prit la maison en main, débordant d’énergie, de cuisine généreuse et de remèdes pratiques. Lydie, rassurée, fit promettre à Anne, sur son lit de souffrances, de veiller sur Nicolas après elle : — Anne, je te le laisse en héritage, prends soin de lui ! Anne, elle, doutait : que penserait-on ? Et pourtant, à la disparition de Lydie, elle retrouva Nicolas égaré, incapable de vivre seul, et elle tint sa promesse. Elle le raconta sans fard : « J’ai eu l’impression d’adopter un enfant adulte — mais si brillant ! Et puis, c’est quelqu’un de bien. Les gens recueillent des chats ou des chiens, après tout. Pourquoi pas un homme aussi démuni ? » C’est alors que Nicolas entra, serrant un bouquet de fleurs des champs, la gorge emmitouflée, le visage rayonnant d’attention. — Anne, regarde, j’ai acheté des fleurs aux mamies de la gare. Elles te plaisent ? Sa main sur son épaule, son sourire radieux : chacun comprenait qu’Anne serait, pour lui, la meilleure des secondes épouses. Ils descendirent à la prochaine gare : elle portait la grande valise, lui un simple sac, elle le tenait par le col, veillant à ce qu’il ne se perde pas, et ils rayonnaient ensemble, deux soleils confiants sur le quai, riches d’un héritage inattendu…

015

Pardonnez-moi de n’avoir pas été à la hauteur de vos attentes ! Tout s’est déroulé comme dans un sketch ou une série dramatique française : le soir, Jean était plongé devant son ordinateur, tandis que sa femme, Yaëlle, s’affairait dans la maison. L’alarme de la voiture retentit soudain, et Jean se précipita dans la cour en pyjama (heureusement, c’était l’été !). Pendant ce temps, Yaëlle, essuyant distraitement la table, fit bouger la souris et l’écran d’ordinateur s’alluma à nouveau. Non, Yaëlle n’avait pas l’habitude d’espionner le portable de son mari, de fouiller ses poches ou de surveiller par-dessus son épaule quand il travaillait sur l’ordinateur – elle trouvait cela déplacé – mais cette fois, tout arriva réellement par hasard, sans intention. Machinalement, elle jeta un regard à l’écran et vit une série de messages sur un site de rencontres, dont le mot « chérie ». Gênée, elle détourna d’abord les yeux, se répétant que cela pouvait être « chérie, ma femme m’a dit… » ou même « c’est mon fromage préféré ! », mais la curiosité l’emporta. « Oui, chérie, » écrivait son mari sous son propre portrait, « bien sûr, on se retrouve demain comme convenu. Je pense à notre dernier rendez-vous à chaque heure qui passe. Tu es mon incendie ! » – « Et toi, mon ours, » répondait une rousse filiforme, « j’en ai encore plein le corps… » Puis, alors que Jean était sorti précipitamment, la rousse s’agitait : « Mon ours, tu es là ? Je m’ennuie déjà ! Où es-tu ? » Yaëlle, sa lavette à la main, s’écroula sur le canapé. Tout s’éclairait. Son mari lui avait bien expliqué que demain, il avait un événement professionnel incontournable. Yaëlle lui avait préparé sa chemise, repassé son pantalon avec soin, choisi une cravate… Tout ça, comprenait-elle désormais, pour « cet événement »… Jean revint rageant contre des ados qui avaient lancé un ballon sur sa voiture, gesticulant furieux. Mais Yaëlle, bien que l’écoutant et hochant la tête, se sentait déjà loin, perdue dans ses pensées. Heureusement, Jean n’avait pas l’humeur aux câlins ce soir-là et chacun partit se coucher. « J’y penserai demain », se promit Yaëlle, comme Scarlett O’Hara. Pourtant, la nuit ne lui apporta aucun repos. Le matin, Jean partit tôt travailler, tandis que Yaëlle se lança furieusement dans le ménage : sa mère devait lui ramener Théo – leur fils qui rentrait du séjour chez sa grand-mère. Yaëlle récurait tout ; mais l’angoisse lui broyait le cœur. Elle ne réalisait pas encore, et sa mémoire alignait mille détails, gestes et paroles de son mari, qui prenaient désormais un tout autre sens. Son monde s’écroulait, il fallait s’occuper des décombres. Une chose était sûre, Yaëlle ne pourrait jamais lui pardonner. Même s’il s’excusait. Même s’il promettait que c’était la première et la dernière fois. Certes, la douleur s’atténuerait peut-être avec le temps, mais la trahison resterait – indélébile. Elle savait aussi que Théo n’avait que deux ans et demi, pas de place à la crèche avant septembre, et donc aucune possibilité de retourner travailler pour l’instant. Devait-elle peser sur ses parents à la retraite ? Se battre âprement pour une pension alimentaire ? Se lancer dans un divorce sur un coup de tête, avant d’avoir digéré le choc ? Aurait-elle la force d’aller au bout de tout cela, de résister aux suppliques de son mari, aux conseils de temporiser, de pardonner – au risque de le regretter plus encore ensuite ? Non, c’était clair – le divorce, mais plus tard. Alors Yaëlle attendit son heure. Elle gérait la maison, le petit, repassait les chemises de son mari, choisissait ses cravates, riait à ses blagues quand il daignait lui parler autrement qu’en femme de ménage. La seule chose qu’elle ne pouvait plus supporter était l’intimité conjugale, qu’elle fuyait sous tous les prétextes ; son mari semblait s’en accommoder, voire en être soulagé. D’ailleurs, il semblait s’épanouir, chantonnant, revenant parfois avec un bouquet sans raison, tandis qu’elle faisait mine de croire ses histoires de déplacements. En octobre, une place se libéra à la crèche. Yaëlle retourna au travail – et déposa aussitôt une demande de divorce. Son mari, abasourdi, la traita d’arriviste : « Sale profiteuse ! Tu attendais juste que le petit grandisse, tu te faisais entretenir, et maintenant, c’est bon, tu me jettes ? J’ai cru que ma femme n’était pas comme les autres… T’es comme toutes les autres, en fait ! » Leurs amis prirent le parti de Jean, la traitant de froide calculatrice. Même sa mère lui reprocha son sang-froid, lui répétant qu’elle aurait dû divorcer tout de suite, pas attendre sournoisement… « Désolée de ne pas avoir été celle que vous pensiez » – répondait Yaëlle à tous, sans jamais revenir sur sa décision.

062