Он спал, а я, подняв голову, любовался его фигурой.
Юрка, шептала я, полная нежности.
Так было каждый раз, когда мы встречались. Потом он быстро поднимался, спешно одевался, бросал в лицо прохладную воду, целовал меня и уходил. Я оставалась одна в комнате, вспоминая, что со смены придёт Вера, и мы будем пить чай, а я расскажу, как мне повезло встретить Юрия. Я, сельская девчонка, вырвавшаяся из однообразных будней, считаю своё счастье несказанным.
Ты уже родителям всё рассказала? спросила Вера, когда мы уже сидели за крохотным столом в общежитской комнате.
Нет, спокойно ответила я, и Юрику про это ничего не говорила. Ты же знаешь, мать у меня болеет с детства, голос её слабый.
Три счастливых месяца прошли, и всё, что я скрывала, стало открыто.
Юрий, сероглазый красавец, задумчиво смотрел в окно. Его радовал не мой беременный живот, а мысли о женитьбе. Тамара красивая, статная, спокойная девчонка была хорошим женихом, но ребёнок
Мои родители простые, мать страдает от гортанных проблем, иногда её слова отрываются. Юрий не понял, что ребёнку может перейти наследственная болезнь. Он хотел всё обсудить, но и мать Юрия интересовалась, кто мои родители.
Я представляла себе строгий взгляд его мамы, недовольство отца, разговоры о генетических недугах.
Нужно всё обдумать, уклончиво сказал Юрий.
Юрка, уже полгода мы живём на этой постелюшке, срок у меня большой, врачи говорят: только рожать, иначе жаловалась я.
Не слушай их, у меня дома будет разговор, ответил он и пообещал вернуться.
Но он не пришёл. По обещанию он должен был появиться через неделю. Я даже пошла в строительное управление, где мне сказали, что Юрий Костин уволился.
Тамара от этой новости не могла подобрать слов. Она успела лишь спросить: «Как так без отработки его отпустили?» Инспектор отдела кадров пожал плечами: За него попросили.
Я привезла малыша, когда ему ещё не исполнился год. Записать его пришлось на отца Николая Порфирьевича Коростылева. Юрия я больше не видела он исчез, как туман над рекой. Я скучала, плакала, но потом успокоилась. За окном шла жизнь, а я, молодая и красивая, любила её.
Вот, Санёк вам привезла, сказала я, раскрывая свёрток.
Он, горластый, заплакал, будто предчувствовал, что оставят его здесь.
Куда мне с ним одной? виновато посмотрела я на родителей.
Николай, поглаживая небольшую бороду, разглядывал внука. Жена, мать Тамары, взглянула на малыша и руки сами потянулись к нему.
Мы назвали ребёнка Авдотей, но ласково Гутя. У Гути с детства были проблемы с речью: сначала молчание, потом лепет, потом стеснение. Но красота её была поразительной, особенно в юные годы.
Николай долго не женился, ведь выглядел невзрачно и стеснительно. Однажды увидев Гутю, он «заболел» ею, попросил её родителей, сватовался И с той поры живут душа в душу. Он понимает её взгляд, она его. Когда я, Николай, поднимаю кучу досок, Гутя бросает взгляд, и я сразу слышу: «Обедать уже? Пойду, Гутя, только доску поправлю». Она кивает, улыбается и идёт в дом.
Мы любили единственную дочь Тамару, как никого другого, ведь других детей не было. Оставить ребёнка в деревне они не стали.
Если надо, так надо, сказал Николай, улыбаясь. Как ты думаешь, мать, справимся? спросил он жену, Гутю. Она кивнула, выговаривая каждое слово, уже держа внука на руках.
Я буду приезжать, а деньги с каждой зарплаты посылаю, обещала я. Деньги я действительно отправляла каждый месяц, приезжала пару раз, а потом исчезла, сказав, что уехала на комсомольскую стройку.
Гутя внимательно слушала, когда Николай читал письмо, рядом крутился маленький Санёк, которому уже полтора года. Николай зимой любил подшивать валенки, «сапожничать», получая обувь со всей деревни и из соседних сел. Санёк обожал эти зимние часы, когда дед «колдовал» над сапогами: вырезал стельки, подшивал, ловко работая иглой.
Бабушка отправляла его спать, и её теплые руки передавали молчаливую любовь. Подрастая, Санёк всё больше привязывался к деду и бабушке. О своей матери он мало знал, поэтому папой и мамой называл Николая и Гутю.
Коростылевы сначала показывали фотографии Тамары: Вот твоя мама, говорил Николай. Санёк с интересом разглядывал её, потом поглядывал на Гутю и слегка тыкался носом ей в плечо, будто боясь потерять её.
В первый класс отправили Санёку в полной парадной форме. Гутя всю дорогу улыбалась, гладя его по голове, а Николай выглядел серьёзным, торжественным.
Ну что, подкидыша повели в школу? спросил сосед Пётр Васильевич с подколкой. Он называл Санёку «подкидыш», без злобы, но Коростылевым это не нравилось. После того как Тамара оставила сына родителям, в деревне иногда называли мальчишку подкидышем, считая, что я просто «подкинула» ребёнка деду с бабушкой.
Не слушай его, Санёк, сказал Николай. Он всё перемешивает.
Я и не слушаю! гордо заявил белобрысый Санёк.
Санёк учился неплохо, Николай помогал с уроками, а Гутя, изза речи, не могла объяснять. Но она сидела рядом, вязаная, и глядела на внука, будто родила его сама.
Через год, когда Санёк уже перешёл во второй класс, в их дом пришёл чужой мужчина. Санёк сначала с интересом смотрел на красивого дядю, а когда понял, что это его отец, спрятался в комнате.
Значит, Николай Порфирьевич и Авдотья Григорьевна, понимаете, с отцом будет лучше, говорил мужчина, показывая на скромное убранство дома. У нас всё есть: школа, кружки
У нас тоже всё есть, попытался оправдаться Николай.
Гутя покачала головой, в глазах страх. Не надо, прошептала она, наш, не отдам.
Я собрал все бумаги, закон на моей стороне, я отец, спокойно говорил Юрий, мать ребёнка, как я знаю, не занимается воспитанием.
Коростылевы до конца надеялись, ездили в район, пытались «отстоять» Санёку. Юрий Костин, уже подкованный в этом деле, приехал с женой Светланой за мальчиком.
Санёк, увидев их, крикнул: Не поеду! Я с мамой и папой буду жить!
Видите, ребёнок одичал, сделал вывод Юрий.
Светлана, стройная молодая женщина, попыталась подружиться: Тебе у нас будет хорошо, пообещала она, ты просто у нас на каникулах, потом решишь, где тебе лучше. Хочешь вернёшься домой.
Гутя слушала, не могла говорить, только плакала, пряча слёзы от Санёки.
Всё, скоро автобус, поехали, сказал Юрий, взяв мальчика за руку. Николай и Гутя шли за ними.
Не закатывайте истерику, тихо сказал Юрий, вам будет хуже, я ребёнка законно забираю.
В автобусе Юрий шептал жене: Ты хорошо придумала «погостить», пусть так думает, а потом привыкнет.
Не знаю, что будет, ответила Светлана, он нас не воспринимает. Она вздохнула: Жаль, что своих детей нет.
Светочка, ведь Санёк почти свой, он мой сын, мы даже похожи.
Николай и Гутя стояли у ворот, смотрели, как автобус уезжает, и Гутя, как раненый зверь, упала на землю и завыла. Николай пытался успокоить её, но она, бросив платок, рыдала, волосы с проседью растрепались, лицо исказилось от боли.
Сосед Пётр и его жена Клавдия поспешили на шум.
Что это такое? вопила Клавдия, разве так можно?
Наконец, успокоив Гутю, все четверо сели на скамейку, и только её всхлипывание прерывало тишину.
Послышался гул мотора подъехал УАЗик полиции. Сначала вышел участковый, потом Юрий с Светланой.
Где он? Куда спрятали? кричал Юрий.
Коростылевы в ужасе не понимали, в чём дело.
Мальчик сбежал на первой остановке, сказала Светлана.
Гутя, не произнеся ни слова, схватила Юрия за рубашку и стала трясти его.
Вы дикие, сказал он, оттолкнув её, ничего не понимаете.
Мотоцикл подкатил к дому, и из люльки выпрыгнул Санёк. Тракторист Фёдор Самойлов крикнул: Пассажира привёз, хорош, что я мимо проезжал.
Все замерли, увидев мальчика. Санёк бросился к дому, упёрся в плечи Гути, обняв их. Она дрожала, плакала, гладила его голову, потом опустилась на колени и целовала светлые волосы, лицо
Юрий хотел идти к ним, но сосед Пётр и Клавдия остановили его, подняв вилы. Пётр смотрел молча, перекрывая путь. Николай попросил убрать их.
Тишина настала, даже собака Коростылевых перестала лаять, воробьи замолчали, ворона с любопытством наблюдала сверху.
Санёк, не отрываясь от Гути, посмотрел в глаза Юрию. Юрий увидел в них свои собственные глаза.
Ну ладно, наконец сказал Юрий, взяв за руку жену и пошёл к остановке.
Участковый снял фуражку, вытер лоб платком, будто только что закончил тяжёлый день.
Зря, Юра, прошептала Светлана в пути, как волчонок на нас смотрит.
Поздно, с сожалением ответил Юрий, раньше надо было.
Собака снова залаяла, воробьи запели, ворона каркнула. Пётр убрал вилы, опасливо глядя на участкового, а тот молча сел в УАЗик и уехал, предложив подвезти до автовокзала.
—
Семь лет прошло.
Пятнадцатилетний Санёк ловко крутил велосипед, рыбачил с Николаем, помогал Гуте и успевал хорошо учиться.
Ленишься с уроками? ворчал Николай, зашивая порванный сапог Клавдии.
Батя, всё запомнил, бодро отвечал Санёк.
Ишь ты, батей зовёт, бормотал Николай, пряча улыбку в седой бороде.
Лю-ю-ю-бит, говорила Гутя, гордо глядя на сына.
Тамара, мать Санёки, приехала в лето в деревню впервые за много лет. Пришла весёлая, чуть распухшая, но всё такая же красивая. Её муж, невысокий пухляш Павел, с добрым взглядом тараторил без умолку. Два маленьких мальчикаблизнеца, лет восьми, держались за руки, похожи как две копии.
Вот, это тоже ваши внуки, кивнула Тамара, показывая на мальчишек.
Павел, общительный и добродушный, сразу понравился родителям. Он увёл Санёку на улицу, рассказывая, как наладил велосипед, как помог другу с мопедом.
Мам, пап, хочу сказать, начала Тамара утром, спасибо за Санёку У нас всё хорошо с Павлом, он готов взять Санёку к себе, хотя и не рассказала сразу о нём В общем, заберём Санёку, вся семья будет вместе.
Николай, может впервые в жизни, повысил голос на дочь.
Семья, говоришь? А мы кто? Мы с мамой кто? Хвост собачий?
Ну что ты, папа, я же хочу лучшего.
Если Саня захочет уехать с вами, я не буду отговаривать. И мать уговорю смириться, хоть это и больно. Если не захочет тоже не стану. Так что решай сама.
Санёка сначала нахмурил, посмотрел на Тамару исподлобья.
Что так? Мы тебя к себе зовём, будем жить вместе, а ты всё в деревне, ничего не видел.
Без мамки и папки никуда не поеду, сказал он и отвернулся.
Он отказывался ехать, пока не пришло время службы. Когда пришло лето, Тамара с семьёй приехала, но я отказывался с ними ехать, хотя подружился с младшими братьями, а Павел меня хорошо принимал.
Три года спустя я получил письмо от Тамары, но всё ещё не решался к ним съездить. Обещал после армии наведаться.
В армии Гутя не отпускала меня до самого автобуса, молчала, лишь глаза выдавали тоску.
Мам, пап, всё будет хорошо, обещал я, через два года вернусь.
—
Я вернулся весной, пока огороды ещё не вспахали, рад был помочь родителям. Гутя, как ребёнок, старалась накормить меня. Я видел, как стареют родители, но они всё равно самые красивые, особенно мама. Однажды она почти не выдержала, когда биологический отец хотел увезти меня навсегда, но это давно забыто.
Поздней осенью в актовом зале села чествовали тружеников, вручали подарИ в тот вечер, когда свет софитов озарил сцену, я, стоя рядом с родителями, понял, что наша семья, скреплённая любовью и испытаниями, готова идти вперёд, держась за руки, несмотря ни на что.
