Чужой жених
В нашем селе Песчаном была свадьба, которую всю округу обсуждали, будто бы это был праздник для всей России. Иван Петрович, первый в деревне механизатор, руки у него золотые, женился на Ксении девушке, что словно маков цвет: яркая, голосистая, смех её звон колокольчиков. Пара выглядела, как со страниц иллюстрированного журнала. Родители Ивана построили им новый забор, украсили ворота лентами, а на три дня запели на весь двор: музыка гудела, аромат шашлыка и сладких пирогов заполнял улицы, а гости кричали «Горько!».
Я в тот день не была на торте. Я сидела в своей поликлинике, напротив меня Анютка, тихая, почти незаметная, как лесное озеро в тумане. Её глаза глубокие, будто впитывали всю печаль столетий, а руки тонкие, скручённые в узел на коленях. На ней было её лучшее платье ситцевое с мелким васильковым узором, старенькое, но выглаженное, с голубой лентой в волосах. Она тоже готовилась к свадьбе со своим Иваном.
Иван и Анютка росли вместе: вместе в первый класс, вместе за одной партой, он нес её портфель, защищал от задир, а она таскала ему пирожки и помогала с задачками. Деревня знала их как Ваню и Аню, словно солнце и луна, всегда рядом. После службы в армии Иван первым делом бросился к ней, подали заявление, назначили дату ровно в день, когда Ксения с Иваном праздновали.
Но потом Ксения вернулась из города, как будто пришла в гости, и всё пошло покривой. Иван, будто бы под действием волшебного зелья, стал прятаться от Анютки, а вечером, когда уже темнело, подошёл к её калитке, дрожа, и, как будто вытаскивал гвоздь из гнилой доски, сказал: «Прости, Аня. Я тебя не люблю. Ксению люблю, на ней женюсь». И ушёл, оставив её стоять у калитки, пока холодный ветер трепал её платок. Деревня ахнула, потом уже лишь шептала: «Чужая беда не наша».
Я снова сидела рядом с Анюткой в тот день её несбывшейся свадьбы, а за окном гремела музыка, раздавался пьяный смех. Смотрела на неё, и сердце сжималось от боли. Она не плакала, ни слезинки не выпали а это страшнее всего, ведь боль остаётся внутри, как горящая искра.
Анютка, шепнула я, может, воды? Или капель с валерьянкой?
Она посмотрела на меня глазами, полными пустоты, как выжженная степь.
Не нужно, Семёновна, ответила она тихо, словно шуршание сухих листьев. Я к вам не за лекарством. Просто посидеть хочу. Дома стены давят, мама плачет, а мне всё равно.
Мы молчали, сидя рядом, пока часы на стене тикали, а ветры завывали в трубах. Вдруг она вздрогнула и произнесла, глядя в одну точку:
Я ведь ему рубаху на свадьбу вышила, крестиком по вороту, думала, будет оберегом.
Она провела рукой по воздуху, словно разглаживая невидимый воротник, и по щеке медленно скатилась одна слёзка, тяжёлая, как расплавленное олово, рисуя дорожку вниз и упав на её дрожащие руки. На мгновение тиканье часов замолчало, как будто вся деревня и мир остановились вместе с этой слезой. Я обняла её худенькие плечи, качая, как ребёнка, и подумала: «Господи, за что ты так с ней? За что такая светлая душа терпит такие страдания?»
Два года прошли. Снег сменялся грязью, грязь пылью, пыль снова снегом. Жизнь в Песчаном шла своим чередом. Иван с Ксенией казались счастливыми: дом полон, купили «Москвуреку» за пару тысяч рублей, но смех Ксении превратился в скрип разбитого стекла, а Иван выглядел, будто в воду опустился: потемнел, сутулясь, с тоской в глазах. В гараже всё чаще сидел с мужиками, но не с пустыми руками: «Ксения его пилит, то денег мало, то внимания не хватает, то на соседку иначе посмотрит». Их любовь, как весенний паводок, пришла бурно, всё смыла и так же быстро ушла, оставив только мусор и ил.
А Анютка жила тихо, почти незаметно. Работала на почте, помогала маме по хозяйству, ушла в себя, как в раковину. На парней не смотрела, в клубы не ходила. Улыбалась иногда, но в глазах всё та же глухомань. Я наблюдала за ней издалека, сердце щемило, думала, что она завянет, не расцветёт.
Однажды, в позднюю осень, когда дождь лил как из ведра, а ветер срывал с берёз последние золотые листья, калитка моего кабинета скрипнула. На пороге стоял Иван, промокший до нитки, грязный, с рукой, будто её держал в воздухе.
Семёновна, сказал он, губы дрожали, помогите, кажется, руку сломал.
Я провела его в кабинет, обработала рану, наложила шину. Он сидел, морщась от боли, потом посмотрел на меня глазами, полными отчаяния, и выдохнул:
Это я сам, сказал он, со злости. С Ксенией поссорились, она уехала к маме в город, сказала, что навсегда.
Он заплакал, не помужски, а тихо, беззвучно, слёзы текли по небритым щекам, падая на грязную куртку. Взрослый, сильный мужик сидел передо мной, как побитый щенок, путанно рассказывая, как тяжело ему, как красота Ксении обернулась требовательностью, как её любовь стала душной.
Я каждый вечер вижу Аню во сне, шептал он, улыбается мне, а просыпаюсь и хочется выть. Дурак, слепой дурак. Самое дорогое, что у меня было, я выкинул, обменял на яркую, но пустую обёртку
Я налила ему корвалола, сидела рядом и слушала. Подумала, как жизнь крутит колесо: иногда теряешь всё, чтобы понять, что действительно ценно.
На следующий день в деревне гремели сплетни: Иван развёлся. Через неделю он пришёл к дому Анютки, не к калитке, а прямо к крыльцу, снял шапку под ледяным дождём и стоял, промокший до костей, глядя в её окна. Час, два он стоял, а мать её выглядывала, размахивая руками. Потом калитка открылась. Вышла Анютка в старом плаще, с платком на голове. Он упал на колени в грязь, схватил её руки и прошептал:
Прости.
Что дальше происходило, я не видела, но позже, когда она пришла ко мне за зелёнкой, чтобы обработать его ссадины, в её глазах уже не было выжженной степи. Там снова блестели лесные озёра, а в глубине, робко, как первый подснежник, пробивался крохотный огонёк.
Они не устроили грандиозную свадьбу. Просто жили. Иван переехал к ней в её скромный домик, чинил крышу, латал забор, переставлял печь, работая с утра до ночи, будто хотел искупить вину трудом. А она она оттаивала, словно цветок, долго стоявший без воды, но наконец поливаемый. Снова улыбалась, и её улыбка была такой тёплой, что рядом с ней хотелось тоже улыбнуться.
Летом, когда пахло свежескошенной травой и полевыми цветами, я шла мимо их дома. Калитка была открыта. Они сидели на старой деревянной лавке, он, крепкий, обнимал её за плечи, а она, тихая, светлая, прижалась к нему и чтото нежно напевала, перебирая в миске ароматную землянику. У ног их, на теплых досках, спал в плетёной корзинке крохотный мальчик их сын Саша.
Солнце клонилось к реке, крашая небо в акварельные оттенки. Гдето далеко мычала корова, лаяла собака, а на этом крыльце царила тишина, такая умиротворённая, будто время остановилось. Я смотрела на них и улыбалась сквозь слёзы теперь уже светлые слёзы.
