В ночь длинную да короткую, как сон сквозь мороз, Пётр Сергеевич просыпался каждый раз одинаково странно. Ему снилось, что старый советский чайник вновь зашипел на плите, будто ракета набирает ход, а где-то вдалеке дает о себе знать радиоволна то заплатанная, то будто мятая, из которой льётся хриплый голос про московские пробки, дожди да легкий снег. Где-то в солнечной тени подъезда хлопают двери сначала Татьяна с пятого уходит к 7:30, потом за ней марширует сосед Дима, забыв мокрые ботинки на лестнице. Пётр Сергеевич тоже пробуждается по привычке, хотя давно не нужно мчаться сквозь метель только обходит кругом свою шестнадцатиметровую крепость: глядит, не открыт ли балкончик, выключен ли газ, стынут ли ключи на гвозде.
Во сне это всегда его дом панельная девятиэтажка где-то на краю Щукино, где он врос корнями как тот фикус на межэтажной площадке, что он сам пересаживал из треснувшего ведра в пластиковую баклашку из-под Добрый сок. Он словно и есть часть дома: знает, под какой дверью навечно растоптаны коврики, у кого из соседей веселее звонок звякает, кто покидает коляску между этажами до будущей весны. На его этаже всегда стояла вата тишины, в которой можно было сидеть, впав лицом в старенький телевизор: в стене глухо покашливала Марфа Аркадьевна с конца коридора, а сам дом тихо дышал, не шумя, как спящий зверь под снегом.
Всё по укоренившемуся распорядку. Если объявление о субботнике наклеили вкривь, Пётр Сергеевич уже ночью прямо во сне покупает скотч на сдачу с Пятёрочки, печатает новое объявление на старом Самсунге и клеит, чтобы без опечаток. Он видит себя, как выносит свой фикус-страж на лестничную клетку, чтобы весной не так пахло плесенью и неодобрением.
В сон вдруг просачивается запах котлет снизу кто-то жарит лук и фарш, и меховой шлейф тянется в лифт и выше, до самого девятого. Лифт во сне всегда старый, дребезжит, как жестяной рояль, и вот уже появляется незнакомец, парень лет двадцати с квадратным чемоданом и рюкзаком, щёлкающий белыми наушниками, из которых сочится ритм, будто дождь по московским лужам.
Здрасьте, говорит он басом, вынимая из уха проводок. Тут двести тридцать седьмая не на этой стороне?
Это дальше, через одну после железной двери, объясняет ему Пётр Сергеевич, с трудом узнавая свою старую речь. Тут номера идут, как облака в апреле кто куда.
Парень кивает и тащит за собой чемодан, колёса гремят, как косточки лото по плитке, рюкзак задевает Петра Сергеевича за локоть. Во сне он говорит даже быстрее, чем наяву:
Извини, заселяюсь, кидает на бегу.
Слово заселяюсь жжёт, как водка на языке. Двести тридцать седьмая это Лариса Павловна, тихая вдова, у которой был трёхцветный кот Пирожок. Пару снов назад он слышал, что собирается сдавать угол студенту-айтишнику. Вот он, квартирант в снах и наяву: чужой, но уже вписавшийся в странную логику дома.
Пётр Сергеевич возвращается в квартиру 235, закрывает дверь и задерживается в прихожей слушает, как в другой реальности начинают дергать шкафы, хлопать дверцы, кто-то катит стул, потом хлопает звонок еще нескольким друзьям. Молодой смех пробегает по коридору, как мартовские коты.
Он пьет крепчайший чай из гранёного стакана, в голове сплетаются чужие слова: Ну, что студент? Тихий он будет… Тихие, как баня в пять утра. Сейчас увидим.
Поздним вечером сон сдвигается пакеты шуршат в коридоре, дверь щёлкает, в стене начинает глухо бумкать музыка: не громко, но басом, будто кто-то кулаком избивает грудные струны дома. Пётр Сергеевич тянет сны, подходит, стучит пальцами по стене музыка стихает, но только чуть-чуть.
Ну и что же тихие, ворчит он во сне.
Этой ночью сон и вовсе странный: хлопает дверь на лестничной площадке словно кто-то потерял ключи от всего мира. Смех, смешки, долгие поиски замка. Пётр Сергеевич в темноте считает удары сердца. Во снах его память подсовывает цитаты из домового чата: Уважаемые жильцы, тишина после 23:00 обязательна для всех… Сам писал, сам забыл.
Наутро он видит интерьер сна: две пары кроссовок на полу, чужая куртка на вешалке, рядом коробка из-под Додо Пиццы. В телефоне набирает длинные сообщения всё стирает, как будто и не было. В итоге почему-то отправляет: Прошу не оставлять мусор в коридоре.
Кто-то отозвался смайликом. Это у кого мусор? У нас чистота. Лариса Павловна в чате не появляется ей чужды разговоры с городскими сновидениями.
Днем встречает Ларису Павловну у лифта. В пакете батон, укроп, слёзы московских дождей.
Твой заселился? осторожно интересуется он.
Наш Ваня. Айтишник, да, радостно отвечает она. Мальчик хороший, только шумноват. Я поговорю.
Он возвращается в свою клетку внимания. Вечером опять гудит музыка, теперь голос английский. Он, надев серые тапки, звонит в соседскую дверь. В ней появляется Ваня, в футболке и трениках.
Ой, простите, сейчас убавлю, хлопает глазами парень. Забыл, что колонки орёт.
Не в общаге живёшь, напомнил Пётр Сергеевич. Музыку выключи.
Больше не повторится.
Но во сне раздражение липнет: разве можно не заметить, как играет музыка? Сон идёт ко дну, и в разгар дневных новостей Ваня стучится с ноутбуком в ладонях.
Простите у меня интернет не ловит. А вы давно тут, подскажете?
Пётр Сергеевич, удивляет сам себя: показывает старый номер мастера, пересказанный с холодильника.
Спасибо! Если с техникой вдруг помогу, смущается Ваня. Пётр Сергеевич категоричен: У меня всё работает.
Но когда исчезают значки с экрана телефона упрямится, мается, а потом всё только портит.
Во сне появляется чат, полный жалоб: Коробки, мусор, кроссовки! кто-то выкладывает фото, и он узнаёт чужие следы. Он впервые пишет не ругательство, а предложение: Лучше поговорить, чем в чатах ссориться.
На рынке он несёт картошку тяжёлую, у входа во сне опять Ваня курит, смотрит в телефон, картонный пакет рядом.
Нельзя курить у двери, привычно тянет Пётр Сергеевич.
Привычка, вздрагивает Ваня, тушит, идёт помогать. Придерживает дверь, они едут в грохочущем лифте.
Тут всё через чаты, делится Ваня, у нас во дворе подошёл, сказал. Отец тапком мог кинуть, не фото в чат.
Тут тоже можно словами, ворчит Пётр Сергеевич. Только тапки сперва убери.
Когда приходит беда отключают воду или просят показания счётчика Ваня помогает: быстро, ловко, не шаркая. Он даже приложение показывает но Пётр Сергеевич машет рукой: С этими приложениями останусь без рассудка. Всё равно теперь Ваня не просто шум, а часть механики мира.
Во сне отношения всё-таки больше похожи на странную хороводную игру, где раздражение перемежается заботой. Когда слишком громко Пётр Сергеевич выходит, стучится, ругается; когда кто-то в чате грозит вызвать участкового вспыхивает на экране Соседи, тише!. Ваня извиняется, его друзья исчезают, но дом наполняет неумолимая, тяжелая тишина.
Иногда, после очередного ночного спора, утром у мусоропровода встречаются. Ваня пытается завести разговор, Пётр Сергеевич машет: Живи, занимайся своим. Разговор тянется по спирали, затем замолкает, пока не случается аврал течь с потолка, экстренная аварийка. Тогда мир снова складывается из двоих: отодвигают шкафы, подставляют корыта, делятся чаем в кухне-причале. Ваня рассказывает про дом на Смоленщине, где отец сам латал крышу, куда сам бы вернулся, да говорит слабак.
Все мы слабые, мешает сахар Пётр Сергеевич, не рассказывая про свою стройку, про ночные метания на угарных автобусах.
Постепенно и в реальности, и во сне соседи из тихого раздражения превращаются в странную тёплую тишину. Ваня быстро перестаёт буянить до ночи: уносит музыку в наушники, прибирает кроссовки, если забывался, то сам убавляет звук. Вместе иногда смотрят по телевизору футбол: поделившись чаем, спорят о старых фильмах, вспоминают игры прошлых лет. Когда заболело колено Пётр Сергеевич только и делает, что по привычке набирает номер Вани.
Таблетки на тумбочке, просит как наяву.
Ваня приходит бесшумно, приносит воду, подкладывает подушку под ногу, спрашивает про врача. Обойдусь, отвечает Пётр Сергеевич, а внутри слой за слоем уходит старый лед недоверия.
Зима переходит в весенний липкий сон утром в подъезде красят стены, запах масляной краски плывет по лунатическим коридорам. Фикус тянется к окну, раскрывая новые листья. Лариса Павловна сообщает: Ваня, наверное, скоро переедет нашёл комнату возле университета, тебе как, снова сдавать?
Пётр Сергеевич молчит, будто во сне забыл слова. Твоё дело, бросает он, хотя внутри всё проваливается, как при провале пола в хрущёвке.
Вот и день отъезда чемодан снова катится по плиткам; Ваня, рюкзак на плечах, прощается:
Спасибо за всё: за футбол, за советы, за чайник.
За шум не спасибо, бурчит Пётр Сергеевич, без злости.
Извините за шум, кланяется по-русски Ваня. Я правда старался не мешать.
Учи там, напутствует Пётр Сергеевич. А то мои тазики вот, как сейчас видишь, не самые лучшие спутники.
Прощаются молча. Лифт забирает молодого соседа, в коридоре остаётся только тишина густая, морозная, без чужих кроссовок и коробок от пиццы. Он садится с чаем, иногда по привычке достаёт две кружки, одну прячет. Пишет в мессенджер: Как добрался? думает, отправлять или нет.
Добрался нормально, почти сразу прилетает ответ. Спасибо, что спросили! А у вас всё тихо?
Даже слишком, печатает Пётр Сергеевич. Не забывай, что тут дом, а не общага.
Буду помнить, пишет Ваня. Смайлик.
Вечером он долго сидит на кухне, смотрит на фикус в бутылке. Сон медленно затягивает дом новой тишиной уже не темной, а как бы с лёгким ожиданьем. Может быть, кто-то еще придет постучать, поругаться за шум, помочь со смартфоном, попросить старого чая или вместе посмотреть футбол.
И эта мысль во сне уже не страшная скорее, как свет в окне на старой лестничной клетке, где за перегородкой снова кашляет Марфа Аркадьевна, а дом что-то невнятно ворчит, живя своей жизнью.
