Письмо, что не дошло
Бабушка долго сидела у старенького окна. За стеклом начинались сумерки: двор в Захарово погружался в синий вечер, обветшалый фонарь неторопливо мигал, словно ленился светить. На свежем снегу бродили редкие следы: не то собачьи, не то человеческие. Издалека донёсся глухой скрежет баба Глаша, местная дворничиха, зацепила лопатой, потом всё стихло.
На подоконнике дремали аккуратные очки в позолоченной оправе и древний мобильник с треснувшей плёнкой экрана. Устройство иногда тихо вибрировало, когда Наталья, доченька, слала голосовые или фотки в семейный чат, но сегодня царила тишина. В квартире, давным-давно доставшейся Нине Васильевне от мужа, было затишье. Только старые часы, висящие со времён её молодости, отсчитывали секунды громко, будто мешая думам.
Она поднялась, шагнула на кухню, включила свет. Лампочка под высоким потолком разлила мутный круг. На столе стояла миска с остывшими варениками днём варила, вдруг кто из родни заглянет. Никто не пришёл, да и зачем бы.
Села, взяла вареник, надкусила, отложила тесто за день стало резиновым, всё можно съесть, только радости никакой. Чай благородно плёснула из эмалированного чайника, послушала, как вода льётся в гранёный стакан. Сама не заметила, как тяжело вздохнула.
Вздох вырвался глубокий, похоже, все переживания сложились рядом, сели, не дают дышать.
«Что я жалуюсь, мысленно пробормотала. Все живы, слава Богу. Жильё есть, пенсия идёт всё наше, рубль к рублю. А всё равно будто тягость стоит.»
В голове снова возвращались старые разговоры, кусками, как лоскуты: Наташин натянутый голос всегда чуть усталый, будто струна на балалайке:
Мам, я не могу с ним, всё по-старому…
И Володькин, зятев, чуть насмешливый, как водится у русских мужиков:
Она жалуется? Скажи ей не всё по её желанию, терпеть надо.
И любимый внук, Сашенька, отвечавший короткое «угу» на любой расспрос:
Как дела, дорогой?
Угу, ба.
Раньше он часами мог болтать о школьных забавах, проказах в классе. Вырос, конечно… Но всё же…
Не ругались вслух, не хлопали дверями. Но меж ними висела тяжёлая, невидимая перегородка. Короткие уколы, недомолвки, таящиеся обиды, которые никто не признаёт. Нина Васильевна металась между берегами от дочери к зятю, пытаясь не сказать лишнего. Иногда ей казалось, что всё сама и напортила: не так воспитала, не ту сказку прочитала, не вовремя умолчала.
Сделала глоток чая, морщится обожглась. Вдруг будто всплыла в памяти картина: Сашенька совсем маленький, они вместе пишут письмо Деду Морозу. Корявыми буквами выводил: «Принеси, пожалуйста, конструктор и пусть мама с папой не ругаются». Как она тогда смеялась, гладила пушистую макушку:
Дедушка Мороз всё услышит.
А сейчас стало стыдно: обманула ребёнка родители всё равно спорят, только потише, меньше видно.
Стакан отодвинула, салфеткой протёрла стол, он и так был чистый… Пошла в комнату, зажгла настольную лампу: свет упал на старый письменный стол, за которым теперь редко пишет. Всё на мобильнике: сообщения, смайлики, голосовые. Но ручка лежит в стакане с карандашами, а рядом блокнот в клетку.
Постояла, глядя, подумала:
«А что, если…»
Мысль нелепая, по-детски смешная, но внутри потеплело. Написать письмо, настоящее, на бумаге. Не ради подарка, а просто попросить не у людей, с их вечными дрязгами, а у кого-то, кто ничего не должен.
Усмехнулась себе: старуха решила написать волшебному деду. Но рука уже потянулась к блокноту.
Села, поправила очки, взяла ручку. На первой странице какие-то давние записки, перелистнула, нашла чистый лист. Немного помедлила, потом аккуратно вывела:
«Дорогой Дед Мороз…»
Рука дрогнула, стало неловко, словно кто-то заглядывает через плечо. Оглянулась никого, только аккуратно застеленная кровать, шкаф застывший.
Ну и ладно, тихо шепнула, и продолжила:
«Я знаю, что ты для детей, а я уже старая. Не буду просить у тебя шубу, телевизор, прочее добро. У меня всё есть, что полагается. Прошу одно: сделай, чтобы у нас в семье был мир.
Чтобы дочь с Володей не ссорились, чтобы Сашенька не молчал, как чужой. Чтобы могли сидеть за одним столом и не бояться, что кто заденет. Понимаю, люди сами виноваты, ты тут ни при чём. Но, может, можешь хоть немного помочь. Я, быть может, не имею права просить, но все равно прошу: сделай так, чтобы мы слышали друг друга.
С уважением, бабушка Нина.»
Перечитала показалось наивно, по-детски. Но перечёркивать не стала. Стало легче, как будто выговорила не комнатным стенам.
Скомкала письмо, сложила пополам, потом ещё посидела, не зная, куда его девать: выбросить в окно, запихнуть в почтовый ящик? Смешно.
Вспомнила, что завтра пойдёт на рынок и в отделение связи оплатить квартплату. Ну и брошу туда в ящик писем Деду Морозу, сейчас везде ставят такие зимние, с блестками. И стало легче: не одна же она такая.
Письмо положила в маленький кармашек сумки, рядом с паспортом, квитанциями, выключила свет. В комнате тикали часы. Легла, долго вслушивалась в тишину, наконец уснула.
Утром вышла пораньше снег хрустел, во дворе скользко, воздух сухой. У подъезда соседка с песиком Пушком кивнула, Нина обменялась парой фраз и пошла, крепко сжимая ремешок сумки.
В почтовом отделении на улице Кирова было людно. Очередь за платежами. Встала в конец, достала квитанции, письмо. Ящика писем Деду Морозу не было только обычные почтовые ящики и витрина с конвертами.
Растерялась. Можно было выбросить письмо в мусорку, рука не поднялась. Сунула обратно в кармашек, расплатилась, вышла.
У ворот почты стоял игрушечный ларёк, где висела украшенная коробка с надписью: «Письма Деду Морозу». Но продавщица как раз снимала с неё скотч.
Уже всё, бабуля, сказала она, заметив Нину. Вчера последний день теперь поздно, не успеют.
Нина Васильевна кивнула, поблагодарила, хоть и не за что, и поплелась домой. Письмо осталось в сумке, тёплым комочком, который невозможно ни выбросить, ни забыть.
Дома разулась, пальто повесила, сумку на табурет поставила, чтобы разобрать потом. Мобильник в кармане коротко завибрировал: сообщение.
«Мам, привет! Заедем к тебе на выходных, ладно? Сашка интересовался школьными твоими книгами.»
Внутри сжалось и сразу разжалось значит, приедут, не всё так плохо. Набрала ответ: «Конечно, приезжайте, жду!»
Потом разложила покупки, стала варить бульон. Письмо осталось забытым в кармашке.
В субботу к вечеру в подъезде застучали шаги, хлопнула дверь. Нина выглянула в глазок: дочь с пакетом, зять с коробкой, Саша с рюкзаком на плече, уже почти как взрослый худой, шапка набекрень.
Ба, привет, сказал Саша, неловко чмокнул в щёку.
Проходите, разувайтесь, тапочки вам приготовила.
В коридоре стало шумно и тесно: пахло зимней улицей, сладостями из пакета. Зять ворчал про неубранный подъезд, Сашка, молча стягивая кроссовки, рюкзаком задел вешалку.
Мам, мы ненадолго, завтра к его родителям, помнишь? сказала Наталья.
Помню, кивнула Нина, проходите, суп кипит.
За кухонным столом расселись неровно: зять у окна, дочь с ним, Сашка напротив бабушки. Суп ели молча, ложки звенели. Потом завязался разговор про работу, дороги, цены. Всё по-обычному ровные слова, но под ними скрытое течение.
Саш, ты по истории смотрел у бабушки книжки? напомнила мать.
А, да, будто очнулся Сашка. Ба, есть у тебя что-нибудь по войне? Учитель сказал можно что-то дополнительное принести.
Есть, конечно! Сейчас покажу, обрадовалась Нина.
Они ушли вдвоём в комнату, Нина зажгла лампу, потянулась на верхнюю полку шкафа, искала ветхие книги.
Вот! Про блокаду, партизан, мемуары… Что именно ищешь?
Да не знаю, чтобы читать интересно.
Он стоял рядом, слегка склонив голову, и Нина увидела того маленького мальчика, что прежде задавал сто тысяч вопросов.
Возьми вот эту, подала книгу с выцветшей обложкой. Очень живо написано.
Спасибо, ба.
Поговорили немного про школу, учителя истории, «строгий, но ладный мужик». Нина слушала, кивала, задавала вопросы ей было хорошо просто слышать его рассказ.
Потом дочь заглянула в комнату:
Саш, через полчаса уходим, собирайся.
Ага, сунул книгу в рюкзак, пошёл в коридор.
Когда уходили, снова стало тесно, слова «позвони», «не забудь», «пришли потом фото». Нина проводила до двери, постояла, пока лифт не уехал, вернулась в квартиру.
Тишина опять накрыла. Перед уборкой со стола заметила на табурете сумку, в кармашке сложенное письмо. Машинально нащупала бумагу, на секунду хотелось порвать, но спрятала глубже.
Не знала, что в коридоре, пока она искала книги, Сашка, снимая рюкзак, задел ногой бабушкину сумку, из кармашка высунулась бумажка. Он поправил, увидел: «Дорогой Дед Мороз», и внутри будто что-то щёлкнуло.
Письмо тогда не доставал: взрослые рядом, суета, вопросы. Но надпись запомнил, будто открыл новую страницу.
Вечером вспоминал, когда раскладывал книги в рюкзаке. Мысль, что бабушка, взрослая женщина, пишет деду Морозу, сначала показалась смешной, потом какой-то печальной.
Следующий день прошёл с родственниками салаты, разговоры, его телефон. Но всё время чувствовал, что где-то ждёт взгляд та самая бумажка.
Через пару дней, идя из школы домой, написал бабушке:
Ба, я к тебе заскочу, можно? По истории надо посмотреть.
Она сразу ответила:
Конечно, приезжай.
Зашёл, как обычно, рюкзак за спиной, наушники. В подъезде пахло капустой и порошком. Дверь открылась быстро будто у порога ждала.
Проходи, Сашенька, раздевайся блины горячие!
Он снял куртку, поставил рюкзак на табурет сумка опять открыта, белый уголок выходит. Сердце колотится.
Пока бабушка хлопотала, перекладывая блины, он присел, будто поправляет шнурок, вынул бумажку, сунул в карман худи. Вскочил, пошёл на кухню.
О, блины! весело, обычным тоном.
Ели, говорили про школу, прогноз, про наступающие каникулы. Она спрашивала, не мерзнет ли, не порвались кроссовки он отшучивался.
В комнате попросил посмотреть книгу как будто занял Сашенька, ушёл раньше обычного.
Дома достал письмо, положил на колени. Бумага чуть помята. Почерк аккуратный, с завитками.
Начал читать неловко, будто подсматривать чужую жизнь. На строке «чтобы внук не молчал, как чужой» задумался, перечитал. В горле ком. Вспомнил, как отмахивался, односложно отвечал, просто не было сил, времени, а она…
Прочёл до конца про мир, стол, чтобы слышать. Захотелось немедленно приехать, обнять, и стало стыдно за эти мысли.
Лёг на спину, письмо рядом.
Что делать? Маме рассказать, или папе? Начнут спорить, или рассердятся, или обидят её. Вернуть письмо, сделать вид, что случайно нашёл? Тоже неудобно.
Перевернулся, уткнулся в подушку. В голове «чтобы внук не молчал», «чтобы вместе за столом». Будто, это просьба не деду Морозу, а ему самому.
Вечером пытался начать разговор с матерью:
Мам, а бабушка… но каждый раз что-то мешало: то отец про оценки, то мать про работу.
Ночью письмо лежало аккуратно, мысль о нём не давала спать.
В школе рассказал другу:
Нашёл письмо бабушки Деду Морозу.
У меня дед только про пенсию вспоминает, хохотнул друг.
Не смешно это, резко ответил Саша.
Друг пожал плечами, тему бросил. Сашка понял остаётся один с этим письмом.
Вечером снова набрал номер бабушки, сорвался, не дождался гудка. В семейный чат смотрел фото салата, шутки про пробки, ни одного письма.
Написал: «Мам, а давай у бабушки Новый год отметим?» и тут же удалил, не решился. Представил, как скажет: «Уже с папиными родителями договорились», снова спор.
Сел за стол, достал письмо, прочитал строки. В глаза бросилось: за одним столом. Пришла мысль не Новый год. Просто ужин.
Подошёл к матери, когда та набирала на ноутбуке:
Мам, а давай ну всей семьёй к бабушке сходим? Не на час, а просто посидеть, поесть, поболтать? Я могу помочь приготовить.
Она удивилась мол, сын вдруг предлагает.
Но у нас времени мало, у папы работа, у меня отчёты…
На выходных, упрямо. Лучше вместе, чем порознь.
Видит стал настойчив. Она задумалась,
Ладно, поговорю с отцом, но не обещаю.
Сашка вышел, будто небольшой бой выиграл.
Краем уха услышал на кухне:
Он сам просит, тихо говорит мать.
И что там делать? Опять про здоровье, про пенсию…
Ей одной ведь тяжело, Сашка, видно, старается.
Отец тяжко вздохнул:
Ладно, поедем.
В тот же вечер позвонил бабушке:
Ба, мы в субботу к тебе. Я пораньше приду, помогу готовить.
Короткая пауза.
Приезжай, что готовить будем?
Не знаю, могу салат нарезать, картошку почистить.
Салат ты ещё не резал, научу, мягко отозвалась бабушка.
В субботу купил с матерью продукты, приехал к бабушке.
О, ба! Мы что, полк кормить будем?
Запас не тянет, отмахнулся.
Вместе чистили картошку, резали овощи. Нина следила:
Пальцы убери, порежешься.
Пахло луком, мясо шкворчало, радио играло вполголоса, во дворе темнело.
Вдруг спросил:
Ба, а ты… в Деда Мороза веришь?
Она вздрогнула, ложка звякнула по сковородке, будто услышала тайну.
С чего вдруг?
Да просто, в школе спорили…
В детстве конечно. А потом… не знаю. Может, есть, только не по телевизору.
Прикольно, если был бы, быстро ответил Сашка.
Помолчали. Она вернулась к плите, он к резке огурцов. Внутри всё дрожало так и не сказал про письмо. Но что-то изменилось, все поняли, о чём речь.
К вечеру пришли родители. Отец уставший, но не ворчал. Мать принесла пирог.
Кормить можно полк, посмеялись.
Это Саша помогал, заметила Нина.
Ты? удивился отец. Вот это дело.
Не развалился, буркнул Сашка.
Сели за стол сначала скованно, затем разговор за едой потёк. Вспоминали смешное из детства, как Наталью потеряли в сельмаге, отец про коллег. Нина смеялась, прикрывая рот.
Сашка смотрел, думал о письме: между словами звучит другой разговор тот самый, чтоб слышать друг друга.
Мать, наливая чай, сказала вдруг искренне:
Мам, прости, что редко к тебе. Всё бегом.
Она не оправдывалась, просто призналась. Нина отвела глаза:
Я понимаю, у вас своё. Не обижаюсь.
Сашка почувствовал укол знает, что всё равно обижается, хоть и не говорит.
Всё равно, перебил он, вдруг вслух, можно и просто иногда, не по праздникам.
Отец усмехнулся, без привычной иронии:
Хорошо ведь сидим.
Мать пожала плечами:
Будем стараться.
Потом говорили о поступлении, учёбе, онлайн-курсах, Нина вставляла, как умела, свои замечания не всё понимала, но старалась.
Собирались снова суматоха, куртки, шарфы, кастрюли на полку.
Мам, в следующий раз заранее скажу, тоже так посидим, сказала дочь.
Рада буду, улыбнулась Нина.
Сашка задержался у стола, заглянул на блокнот, ручку. Письмо лежало у него в кармане, решил не возвращать слишком многое сказано.
Ба, тихо произнёс, если хочешь, чтобы мы по-другому… ты скажи. Нам, не письма.
Она посмотрела внимательно, впервые так мягко.
Скажу, если что, пообещала.
Он кивнул, вышел, дверь закрылась, лифт поехал вниз.
Нина в тишине прошла на кухню, села, убирала посуду. В комнатном воздухе остался запах жареного, чая, пирога. Провела ладонью по скатерти.
В груди теплело не счастье, не восторг, а тихое облегчение: будто кто-то впустил свежий ветер в старую московскую квартиру. Ссор больше не стало, знала, ещё будут, но сегодня все были чуточку ближе.
Вспомнила про письмо. Может, оно лежит в сумке, а может, кто-то нашёл. Вдруг поняла: это уже не важно.
Подошла к окну: во дворе играли ребятишки, лепили снеговика, мальчишка в красной шапке смеялся так звонко, что даже до третьего этажа доносилось.
Нина улыбнулась тихо, едва заметно будто отвечала на далёкий, но знакомый знак.
А в кармане Сашкиной куртки, в прихожей их квартиры, лежало сложенное письмо. Иногда он доставал, читал строчку-другую, снова прятал. Не как просьбу к волшебству, а как знак чего на самом деле хочет тот, кто варит тебе суп и ждёт звонка.
Он никому не рассказал про письмо. Но когда мать сказала: «Устала, никуда не поеду», Сашка спокойно ответил:
Я сам к бабушке заеду.
И поехал. Не по празднику, не по случаю, просто так. Это не чудо, а маленький шаг к миру, о котором когда-то написали на клетчатом листке.
Нина открыла дверь, удивилась не расспрашивала, просто сказала:
Проходи, Сашенька. Я как раз чайник поставила.
И этого было достаточно, чтобы в квартире стало немного теплее.
