Мне кажется, любовь ушла
Ты самая красивая девушка на нашем потоке, сказал я тогда, протягивая ей букет полевых ромашек, купленных утром у бабушки возле станции метро «Восточная».
Екатерина засмеялась, приняла цветы. Ромашки пахли дачей, июнем, чем-то домашним. Я смотрел на нее так, будто без нее не представлял ни одного дня. А ведь правда, мне нужна была только она.
Первое свидание в Сокольниках, под старыми липами, на клетчатом пледе, с термосом горячего чая и бутербродами, которые с любовью сделала моя мама. Засиделись до темноты, словно подростки. Я запомнил, как она улыбалась, как случайно дотрагивалась до моей руки. Тогда казалось, что мы одни на всю огромную Москву.
Через три месяца я пригласил Катю в кино французская комедия, толком ничего не понял, но смеялся вместе с ней. Через полгода познакомил с родителями за семейным борщом. Год спустя предложил переехать ко мне.
Всё равно ночуем вместе, сказал я, перебирая ее волосы. Зачем платить две аренды?
Катя согласилась. Не из экономии просто у нас вместе всё имело смысл.
Мы снимали однушку на Выхино. В воскресенье пахло маминой щедрой порцией борща, а в будни бельём только что со сушки. Екатерина научилась готовить мои любимые куриные котлеты с чесноком и укропом, как у мамы. По вечерам я читал вслух статьи о бизнесе и финансах. Строил планы на свое дело, а она слушала, подперев щеку ладонью, и верила мне, как в юности верят в чудеса.
Мечты были просты: накопить на первый взнос, взять ипотеку в Сбербанке, добиться своей квартиры. Потом автомобиль, новенькая Лада. Потом дети, конечно: мальчик и девочка.
Успеем всё, целовал я ее в макушку.
Катя кивала, словно с моим плечом мир становился крепче.
… Пятнадцать лет вместе вещи, привычки, утренние ритуалы. Квартира у метро «Щелковская», окна на сквер. Ипотека на двадцать лет, гасили досрочно, ради этого отказывались от морей, отпусков, красивых ресторанов. Серебристая Лада во дворе сам выбирал, торговался, каждую субботу натирал капот до блеска.
Гордость переполняла. Всё сами. Родители помогали только советом, ни рубля не дали. Просто работали, копили, держались.
Катя не жаловалась. Даже когда валясь с ног, засыпала в метро до конечной. Даже когда хотелось бросить всё, купить билет до Калининграда и скрыться на месяц. Мы были командой так я говорил, и она верила.
Я был у нее на первом месте. Катя эту истину знала наизусть, жила ею. Сложный день? Она готовила на ужин пюре с зеленью, наливала чай, сидела со мной, слушала. Проблемы с шефом? Гладила меня по голове, шептала что всё утрясётся. Нехорошо на душе? Находила нужные слова, вытаскивала из пропасти.
Ты мой якорь, мой берег, моя крепость, говорил я ей в такие минуты.
Катя улыбалась. Быть чьим-то опорой разве это не счастье?
Бывало тяжело. Первый раз спустя пять лет совместной жизни, когда моя компания разорилась. Три месяца искал работу, не находил, перебирал вакансии, злился на жизнь.
Второй удар ещё жестче. Коллеги подставили, обвинили по документам, не только лишился работы попал на большие деньги. Пришлось продать машину, чтобы покрыть долг.
Катя ни единого упрёка. Просто взяла дополнительные задачи на работе, сидела ночами за проектами, экономила на себе. Её заботило только одно сломаюсь ли я. Сдамся ли.
… Я справился. Нашёл новую работу, даже лучше. Снова купили серебристую Ладу всё вернулось.
Год назад сидели на кухне, а Катя сказала то, что давно витало в воздухе:
Может, пора? Мне уже за тридцать, если оттягивать потом будет поздно…
Я кивнул, всерьёз:
Давай готовиться.
Катя задержала дыхание. Столько лет мечтать, откладывать, ждать. Вот сейчас пришло время.
Она тысячу раз представляла: крохотные ладошки, запах детской присыпки, первые неуверенные шаги по нашему коридору. Я рассказываю сказку на ночь.
Ребёнок. Наш ребёнок.
Катя сразу изменила привычки питание, режим, физкультура. Записалась к врачам, сдала анализы, стала пить витамины. Карьера ушла на второй план ничего страшного, ведь её как раз готовили к повышению.
Ты уверена? удивилась начальница, глядя поверх очков ведь таких шансов мало.
Катя была уверена. Повышение значило командировки, стрессы не время.
Лучше переведусь в филиал рядом с домом, сказала она.
Начальница вздохнула.
Филиал пятнадцать минут пешком, тёплый коллектив, но скучная работа, никаких масштабных проектов. С шести вечера свободна.
Катя быстро втянулась: готовила дома, гуляла в обед, раньше ложилась. Всё ради будущей семьи.
Холод пришёл незаметно. Сначала я думал много работы, устаю. Бывает.
Но постепенно перестал спрашивать у неё: как дела, чем занималась. Уже не обнимал перед сном. Не смотрел на неё тем взглядом, как раньше с восторгом, как будто она светилась.
Тишина поселилась дома. Не простая, уютная а непривычная, тяжёлая. Раньше болтали обо всём, теперь я листал телефон. Отвечал коротко, отворачивался ко сну к стене.
Катя рядом, но между нами пропасть в полметра.
Сблизиться не получалось. Неделя, две, месяц Катя устала считать. Отговорки были всегда:
Устал. Давай завтра.
Завтра не приходило.
Однажды она напрямую спросила, задержав меня у ванной:
Что происходит? Только честно.
Я смотрел мимо туда, где косяк двери.
Всё в порядке.
Не правда.
Ты накручиваешь. Просто трудный период. Пройдёт.
Я ушёл в ванную, включил воду.
Катя долго стояла в коридоре, прижимая руку к груди. Там болело ноющее, постоянное.
Она продержалась ещё месяц. Потом спросила:
Ты любишь меня?
Пауза. Долгая, ледяная.
Я… не знаю, что сейчас чувствую к тебе.
Катя села на диван.
Не знаешь?
Я наконец посмотрел ей в глаза. В них пустота, растерянность, никакого огня.
Мне кажется, всё давно прошло. Молчу, потому что не хотел ранить тебя.
Катя мучилась, анализировала вдруг кризис, усталость, проблемы. А я… просто перестал любить. Молчал, пока она планировала чадо, отказалась от должности, готовилась к материнству.
Решение возникло внезапно. Больше никаких «может быть», «вдруг наладится», «надо подождать». Хватит.
Я буду подавать на развод.
Я побледнел, почувствовал, как ком в горле мешает говорить.
Постой. Не спеши. Давай попробуем…
Попробуем?
Давай заведём ребёнка? Может, нас это сблизит. Говорят, малыши объединяют.
Катя горько засмеялась.
Ребенок ничего не поменяет. Ты не любишь меня. Зачем нам дети? Чтобы разводиться с младенцем на руках?
Я молчал. Не мог возразить.
Катя ушла той же ночью. Собрала essentials, сняла комнату у знакомой. На развод подала через неделю, когда хватило сил не дрожать руками.
Раздел имущества обещал быть долгим. Квартира, машина, пятнадцать лет совместных вещей. Юрист говорил о квадратах, о долях, о переговорах. Катя записывала, не думала, что вся жизнь теперь меряется метрами и силами двигателя.
Скоро сняла маленькую однушку. Училась жить одна. Готовить на одного, смотреть ТВ без чужих комментарием, спать поперёк кровати.
По ночам накатывали воспоминания. Ромашки с метро. Плед в парке. Мой смешок, голос, слова «ты мой якорь». Боль выла невыносимо. Пятнадцать лет не вычеркнуть из души одним махом.
Но за болью облегчение, чувство, что поступила правильно. Катя ушла вовремя, не связала себя детьми и нелюбовью, не застряла в разбитом браке ради «видимости семьи».
Ей тридцать два. Впереди целая жизнь.
Страшно? Да, ужасно.
Но другого пути нет. Катя справится.