Злата, ты ведь совсем не жалеешь его? вопрошает меня Людмила Петровна, словно пытаясь выжать из меня сочувствие. Он без тебя, понимаешь? Полностью теряется.
Я молчу. За окном во дворе мальчишки гоняют мяч. Одна девчушка в розовой куртке пытается отобрать у них шар. Они надсмехаются, отталкивают её, а она всё упорно возвращается к мячу. Видимо, это был её мяч, просто ребята его украли.
Эта сцена наскучивает мне, от неё веет детской упрямой горечью. Я вспоминаю, как когдато упиралась в Серёгу, а он надсмеивается, иногда злобен и часто врет. Его собственные поступки отталкивают меня, но я всё надеялась, что смогу его спасти, превратить, исправить. Три года я посвящаю ему всё, забывая о себе. Всё, о чём я думаю сейчас, о том, что меня ждёт вечером, где он и что с ним будет.
Слышишь меня, Злата? голос бывшей свекрови разрывает мои мысли. Пожалуйста, поговори с ним ещё раз! Он всегда прислушивался к тебе. Ты ведь могла влиять на него.
Я оборачиваюсь: Людмила Петровна сидит на краю дивана, сумкой закрывает колени.
Людмила Петровна, вздыхаю, я прожила с ним три года. Три года я его лечила, уговаривала, плакала. Обещал, а потом снова начинал. Вы всё это знаете.
Знаю, дорогая, отрезвляется она. Но теперь он на самом дне: с работы его уволили две недели назад, квартира превратилась в руины, он не моет посуду и не меняет постель. Я прихожу раз в неделю, убираю, готовлю, а он лишь о бутылке и своих «друзьях» думает. Единственное, чего он просит «мама, дай денег».
Я киваю с пониманием, а её глаза, влажные и покрасневшие, падают на пол.
За окном девчушка в розовой куртке наконец отбирает мяч и убегает, прижимая его к груди. На её лице радость победителя, она отвоевала своё.
Если ты вернёшься, он поправится, обещает Людмила Петровна, но голос её дрожит. Я уверена, он ради тебя на всё пойдёт. Ты же знаешь, как он тебя любит.
Любил, поправляю я. Когда был трезв. Любил сильно. А когда пил, ругался, кидался тарелками. Помните, как я в ночной рубашке бегала к вам босиком, потому что он спрятал ключи и выгнал меня в подъезд? Я уже обзвонила всех друзей и больницы. Я тоже не железная! Я сломалась, понимаете? Когда чувства топчут каждый день, они исчезают без остатка!
Свекровь отводит взгляд, тяжело вздыхает. Мы молчим. Её пальцы нервно тянут потрескавшийся ремешок сумки.
Он не хотел, наконец произносит она. Он не осознавал, что делает.
Я понимаю её. Она мать, потерявшая сына и не в силах повлиять на него.
Не понимал, соглашаюсь. Я всё видела: его скандалы в три часа ночи, «заначки» в унитазе, в шкафу, за батареей, деньги, которые он брако из моего кошелька, звонки пьяных друзей, просящих привезти Серёгу домой. Я всё понимала, поэтому ушла.
Но он же твой родной! восклицает она. Твой муж! Ты клялась любить его в горе и радости!
Она встает так резко, что сумка падает, раскрывая смятые бумажки, старый ситцевый платок и пузырёк с таблетками. Мы собираем эти жалкие вещи с пола.
Клялась, отвечаю. Только горя оказалось слишком много, а радости уже не осталось.
Она хватается за мою руку холодными, цепкими пальцами.
Злата, без тебя он не выживет! Понимаешь? Врачи говорят, печень уже отказывает. Ещё год, и всё. Не хочешь этого?
Людмила Петровна, вежливо говорю, я не хочу этого. Честно, не хочу. Но и себя уничтожать не собираюсь. Если я вернусь, умру раньше него, или стану вечной сиделкой, которая всё время проверяет, спасает, следит. А если у нас появятся дети? Как они будут жить? Я хочу детей здоровых!
Ты же тоже его любила, шепчет она, слёзы катятся по её лицу. Любила же!
Любила, соглашаюсь. В прошлой жизни. Она закончилась, когда я поняла, что любовь не подвиг, не жертва, а когда обоим хорошо. А у нас этого не было.
Она утирает лицо платком, шумно вздыхает и прячет его обратно в сумку.
Значит, не поможешь? спрашивает она, будто уточняя.
Не помогу, подтверждаю. У меня просто нет сил, физически не могу.
Свекровь встаёт, скрипит куртка, идёт к двери. Одна пуговица не попадает в петлю, но она этого не замечает. Остановившись у двери, тихо произносит:
Вчера, когда был трезв, он спросил о тебе. Спросил: «Как Злата?» Я ответила: «Хорошо, сынок, у неё всё в порядке». Он кивнул и сказал: «Слава богу, пусть живёт счастливо».
Мне становится грустно. Тоска охватывает меня за Серёгу, которого я когдато любила: весёлого, нежного, заботливого. Он был таким, пока бутылка не встала между нами.
Передайте ему, что я желаю выздоровления, прошу. Правда желаю, но без меня. Пусть лечится сам. Я больше не могу жить за него.
Людмила Петровна кивает и уходит. Я слышу гаснущие её шаги в подъезде, затем хлопок входных дверей. Я подхожу к окну, где девочка в розовой куртке держит свой мяч, счастливой улыбкой. Свекровь идёт медленно, согнутая, маленькая и беспомощная, и мне её жалко до боли.
Вспоминаю, как в наш последний совместный вечер бывший муж кричал, что я разрушила его жизнь, что изза меня он начал пить, что я его не понимаю и эгоистка. Я встаю с чемоданом, думаю: «Как же хорошо, что у нас нет детей».
Сейчас я живу одна в съемной однокомнатной квартире, работаю, вечерами читаю, смотрю сериалы или хожу в спортзал. По выходным встречаюсь с подругами. У меня обычная спокойная жизнь без потрясений, и я не хочу возвращаться в тот ад, где каждый вечер боюсь, что Серёга снова сорвётся, лежит без памяти.
Я не вернусь.
Я выбрала себя, свою жизнь, право быть счастливой или хотя бы спокойной. Это не эгоизм, а здравый смысл. А Серёга сам выбрал бутылку, задолго до меня. Я просто не замечала тревожных знаков, потому что любила его. Его выбор, его ответственность, его жизнь но не моя.