Разглядеть друг друга заново
В тот день Алексей вышел с работы домой раньше обычного. Обычно он приходил ровно в семь, слышал шипение на кухонной сковороде и ощущал аромат ужина, впитавшийся в лёгкий аромат духов жены. Сегодня же его отпустили с совещания задолго до окончания начальник заболел. И вот он, Алексей, в четырёх часах дня, стоит перед своей входной дверью, чувствуя такую же неловкость, как актёр, пришедший на сцену не в своё время.
Он повернул ключ в замке. Механизм щёлкнул чересчур громко. В прихожей на вешалке висел незнакомый мужской пиджак, дорогой, из мягкой шерсти. Он занял место, где обычно висел его собственный.
Из гостиной доносился сдержанный женский смех низкий, бархатный, который Алексей всегда считал своим личным достоянием. Затем мужской голос, неразборчивый, но уверенный, домашний.
Алексей не пошевелился. Его ноги будто вросли в паркет, который они с Василисой выбирали вместе, споря о оттенке дуба. Он видел в зеркале в прихожей бледное лицо, помятый костюм, выжатый офисной рутиной. На него смотрел чужой человек.
Он пошёл на звук, не снимая обуви, что было строгим нарушением их домашнего устава. Каждый шаг отдавался в висках. Дверь в гостиную была приоткрыта.
На диване сидели. Василиса, его родная Василиса, в бирюзовом халате, подаренном ей на прошлый день рождения. Её ноги были поджаты к себе, как дома. Рядом незнакомец. Мужчина лет сорока, в дорогих замшевых мокасинах без носков (эта деталь поразила Алексея сильнее всего), в безупречно сидящей рубашке с расстёгнутым воротником, держащий в руке бокал красного вина.
На журнальном столе стояла хрустальная ваза семейная реликвия Василисы, в ней лежали фисташки, а скорлупки были разбросаны по столешнице.
Это была картина полной, уютной интимности. Не страсть, а будничная, домашняя измена самая неприятная из всех.
Они увидели Алексея одновременно. Василиса вздрогнула, вино в её бокале выплеснулось, оставив багровое пятно на светлом халате. Её глаза, широко раскрытые, выражали не ужас, а паническое недоумение, как у ребёнка, пойманного за шалостью.
Незнакомец медленным, почти ленивым движением поставил бокал на стол. На его лице не было ни страха, ни смущения, лишь лёгкая досада, как у того, кому помешали в самый интересный момент.
Вить начала Василиса, и голос её сорвался.
Он не слушал. Его взгляд упал сначала на мокасины незнакомца, потом на свои запылённые туфли. Две пары обуви в одном пространстве, два мира, которые не должны были пересекаться.
Я, кажется, пойду, сказал гость, вставая. Его движение было непривычно медленным для такой ситуации. Он подошёл к Алексею, посмотрел на него не свысока, а с любопытством, как на экспонат в музее, кивнул и направился к прихожей.
Алексей не шевельнулся. Он слышал, как тот расстёгивает пиджак, как щёлкает замок. Дверь захлопнулась.
Оставшиеся вдвоём в гулкой тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов, ощутили запах вина, дорогого мужского парфюма и предательства.
Василиса обняла себя за плечи, шептала чтото: «ты не понимаешь», «это не то, что ты думаешь», «мы просто разговаривали» слова долетали до него, как через толстое стекло, но не имели значения.
Алексей подошёл к журнальному столику, взял бокал гостя. От него исходил чужой аромат. Он взглянул на багровое пятно на халате, на скорлупки фисташек, на недопитую бутылку.
Он не закричал. Не орал. Ощутил лишь одну всепоглощающую эмоцию тотальную, физиологическую отвращённость: к дому, к дивану, к халату, к запаху, к самому себе.
Он поставил бокал обратно, повернулся и пошёл к прихожей.
Куда ты? дрогнул голос Василисы, в нём прозвучал страх.
Алексей остановился у зеркала, посмотрел на своё отражение на того, кого только что не было.
Я не хочу здесь оставаться, сказал он тихо и очень чётко. Пока совсем не проветрится.
Он вышел из квартиры, спустился по лестнице, сел на лавочку у подъезда. Достал телефон батарея разряжена.
Он сидел, глядел на окна своей московской квартиры, на тот уютный свет, который он так любил, и ждал, пока из этих окон не выветрится запах чужих духов, чужих мокасин и того, что когдато называлось его жизнью. Он не знал, что будет дальше, но знал, что обратной дороги в тот дом, в ту реальность до четырёх часов, уже нет.
Так он сидел на холодной лавочке, время текло иначе, каждая секунда была обжигающе ясной. Он видел, как в окне мелькнула тень Василиса подошла посмотреть на него, но он отвернулся.
Через полчасачас дверь подъезда открылась. Выходила она в простых джинсах и кофте, без халата, в руках плед.
Она медленно пересекла дорогу, села рядом, оставив между ними расстояние в полчеловека, и протянула покрывало.
Возьми, простынешь, предложила она.
Не надо, ответил он, не глядя.
Его зовут Артём, тихо произнесла Василиса, глядя вперёд на асфальт. Мы знакомы три месяца. Он владелец кофейни рядом с моим фитнесцентром.
Алексей слушал, не поворачивая головы. Имя, род занятий лишь фон к главному: его мир рухнул не от громкого взрыва, а от тихого, будничного щелчка.
Я не оправдываюсь, дрогнул её голос. Но ты ты последний год просто исчезал. Приходил, ужинал, смотрел новости и засыпал. Ты перестал меня видеть. А он он видел.
Видел? впервые за вечер Алексей обернулся к ней. Его голос охрип от безмолвия. Он видел, как ты пьёшь вино из моих бокалов? Он видел, как ты бросаешь скорлупки от фисташек на мой стол? Это он «видел»?
Она сжала губы, глаза наполнились слезами, но она не позволила им прозвучать.
Я не прошу прощения и не предлагаю сразу всё забыть. Я просто не знала, как ещё к тебе достучаться. Похоже, только превратившись в монстра, я снова стала тем человеком, которого ты заметил.
Я сижу здесь, медленно начал он, и мне противно. Противен запах чужого парфюма в нашем доме, противны его мокасины. Но больше всего противна мысль, что ты так могла со мной поступить.
Он пожал плечами, спина затекла от холода и неподвижности.
Я не пойду туда сегодня, сказал он. Не смогу зайти в квартиру, где всё напоминает об этом дне дышать этим воздухом.
Куда ты пойдёшь? в её голосе прозвучал настоящий, животный страх окончательной потери.
В отель. Нужно гдето переночевать.
Она кивнула.
Хочешь, я уйду к подруге? Оставлю тебя одного?
Он покачал головой.
Это не изменит того, что случилось внутри. Дом, возможно, стоит продать, Василиса.
Она ахнула, словно от удара. Этот дом был их общей мечтой, их крепостью.
Алексей встал с лавочки, движения были медленными, уставшими.
Завтра, сказал он, не будем говорить. Послезавтра тоже. Нам обоим нужно помолчать, каждый поотдельности. А потом посмотрим, есть ли ещё чтото, о чём можно говорить.
Он повернулся и пошёл по улице, не оглядываясь. Не знал, куда идёт, не знал, вернётся ли. Знал лишь одно: жизнь, существовавшая до этого вечера, закончилась. И впервые за многие годы ему предстояло сделать шаг в полную неизвестность не как муж, не как часть пары, а просто как человек, уставший и разбитый. И в этой боли, парадоксально, он снова почувствовал, что жив.
Он шёл без цели, город казался чужим. Фонари бросали резкие тени на асфальт, в которых легко потеряться. Алексей свернул в первый попавшийся хостел не из экономии, а из желания исчезнуть, раствориться в безликой камере, где пахло хлоркой и чужими жизнями.
Комната напоминала больничную палату: белые стены, узкая койка, пластмассовый стул. Он сел на край кровати, и тишина ударила в уши. Ни скрипа паркета, ни шума холодильника, ни дыхания жены за спиной. Только гул в голове и тяжесть в груди.
Он поставил телефон на зарядку, любезно предоставленную на ресепшн. Экран ожил, мигнули уведомления: коллеги, рабочие чаты, реклама. Обычный вечер обычного человека, будто ничего не случилось. Эта «нормальность» была невыносима.
Он написал начальнику короткое СМС: «Болел. Не выйду пару дней». Не врал. Чувствовал себя отравленным.
Разделся, пошёл в душ. Вода была почти кипятком, но он не ощущал температуры. Стоял, опустив голову, и смотрел, как струи смывают пыль этого дня. Затем поднял глаза и увидел в потрескавшемся зеркале над раковиной своё отражение усталое, помятое, чужое. Таким её видела сейчас Василиса? Таким он был все эти месяцы?
Он лёг в постель, выключил свет. Тёмнота не принесла покоя. Перед глазами мелькали кадры, как проклятые слайды: пиджак на вешалке, пятно вина на халате, мокасины без носков. И самое горькое её слова: «Ты перестал меня видеть».
Он ворочался, пытаясь найти удобное положение, но его не было. Всё было колко и не так. В ухе застряла мысль, от которой он сначала отмахнулся, но она возвращалась снова и снова, как назойливый жук: а что, если именно его отстранённость, его душевная лень толкнули её в объятия того парня с мокасинами? Не оправдывая её, не снимая с неё вины, но понимая.
Василиса не спала. Ходила по квартире, как призрак, руки за спиной. Остановилась у дивана, пятно от вина на халате засохло, превратившись в коричневый уродливый след. Она смяла халат и бросила в мусорное ведро.
Подошла к столику, взяла бокал, из которого пил Артём. Долго смотрела на него, отнесла на кухню и с силой разбила о дно раковины. Хрусталь разлетелся по кусочкам, и стало чуть легче.
Она собрала всё, что осталось от того другого: выбросила фисташки, вылила недопитое вино, протерла стол, убрала осколки. Но запах его парфюма висел в воздухе, въевшийся в шторы, в обивку мебели. Он был повсюду, как и чувство стыда, и странное, искривлённое ощущение освобождения. Ложь стала правдой, боль ощутимой.
Она села на пол в гостиной, обхватила колени и наконец позволила себе заплакать тихо, без рыданий. Слёзы текли сами, солёные и горькие. Она плакала не столько изза того, что причинила Алексею боль, сколько изза крушения иллюзии, которую они вместе строили годами: иллюзии счастливого брака.
Она точно знала, что виновата. Пусть он не замечал её, пусть был не так нежён, но ошибку совершила именно она.
Утром Алексей проснулся разбитым. Заказал кофе в ближайшей кофейне, сел у окна, глядя на просыпающийся Москва. Телефон вибрировал: сообщение от Василисы.
Не звони, просто напиши, если ты в порядке.
Он посмотрел на короткую строку. В ней не было истерики, ни требований, лишь забота та самая, которую он, возможно, перестал замечать.
Он не ответил. Договорился молчать. Но впервые за сутки злость и отвращение внутри него уступили небольшую территорию чемуто другому, смутному и неясному. Не надежде. Скорее любопытству.
А если за всем этим кошмаром, за всей болью, они смогут разглядеть друг друга заново? Не как враги, а как два уставших и одиноких человека, когдато любивших друг друга и, возможно, заблудившихся?
Он допил кофе, поставил чашку на стол. Впереди были дни молчания. А потом разговор. И он подумал, что бояться, возможно, не стоит самого разговора, а того, что он ничего не изменит.
