НАКАЗ МУЖА
Как бы ни была уютна жизнь в квартире у дочери в Москве, душа Надежды шептала: «Возвращайся домой». Дочерью к её старой комнатке оставили лишь одну постель, всё было чисто, всё в достатке, но, глядя в окно, Надежда чувствовала, как в груди бьётся птица, стамнённая в клетке.
Каждое утро Маша, её дочь, спрашивала: Мамуля, что мне сварить: молочный, мясной или рыбный суп? Надежда бы ответила: «Звёздный, чтобы домой быстрее лететь», но в ответ слышала лишь: «То, что ты сама себе готовишь, не ставь на меня. Не оберегай меня, как лежачую, я всё равно весной пойду в огород, а в подвале уже стоят корни многолетних растений». Она думала: «Я не больна, я лишь устала, но пусть меня отпустят, пока не стало слишком поздно».
Две женщины расхохотались: Маша громким смехом, а Надежда сквозь боль в груди. Смейся не смейся, но весна уже близко, и мысли её летели к любимой хате, к своей земле. Рано утром, ещё до того как звёзды скрылись за рассветом, Надежда вышла на крыльцо. Из труб соседних домов поднялись столбы дыма, птицы запели, приветствуя новый день. Юрий гонял корову на выпас, Любка жаловалась, что каждый день приходит мокрый до ушей, а Колька стучал молотком, перестраивая забор, пока солнце ещё не палило. Манька уже бросилась к колодцу за водой, напоив скотину, вытерла полы и спешила проверить состояние Надежды, чтобы пожаловаться внукам и сыну.
Надежда глядела на дочь, а в её воображении возникала улица родного села, знакомые лица. Какой тут может быть суп? Лучше бы попить из печи густую похлёбку, а с подругами у самовара заварить чай с сахаром. Бывали визиты: подруги приносили конфеты, сдобные булки, и, откусывая, прилипали к небу, а в горле образовывался комок, от которого тянулись руки к сахару и к хрустящему хлебу. Надежда, смеясь, говорила: Вы хвастаетесь сладостями, но тянетесь к вечному, к тому, что будет дороже жизни.
Надежда стояла у окна и вспоминала, как в новом доме с мужем провела первую ночь. Вместо стола бочка, вместо стульев катки, штор и половиков не было. Сиротой была, родителей не помнила, бабушка её воспитывала. Когда Василий, её жених, пришёл, её быстро выведи в замуж за зажиточный дом.
Василий сразу стал желанным: красивая, покорная, стеснительная. Свекровь кричала, грозилась выгнать сына с «нежеланной» невесткой, но Василий упёрся, словно бык, и ни клятвы, ни слёзы его не смягчали. Отец, кряхтя, был доволен сыном, но натерпелся, когда дубовый стол перевернулся, и он крикнул: Молчать! Мы не войну провожаем, а семейную жизнь. Слёзы и крики лишь путь в жизнь прокладывают, а богатство не убавит ни сироте, ни бедному, лишь голодим вместе будем.
Сняв ремень с брюк, бросил он в сторону Жены, велел печь в бане разжечь завтра будет сватовство. Так они и жили вместе. У Василия было два брата, и по закону он должен был отделиться от отцовского поместья. Получив наследство, стал строить собственный дом. Был он сильным, ловким, а Анечка любимой женой, готовой свернуть горы. В послевоенные годы, тяжёлые и голодные, жену не жалели плечо её всегда поддерживало мужа.
Аня, будучи беременной, пошла косить сено. Сенокос в конце лета был тяжёлым: в лугу росла высокая осока на кочках, её травка остра, как лезвие, и порезаться можно было в любую секунду. К этому «попам», как в селе их называли, свекр дал снохе серп. Надежда, стоя босой в воде, быстро орудовала им, собрав осоку, вывозя её на спине в вязанку для сушки. Дни шли, руки кровали, пальцы были порезаны, спина болела.
Однажды утро настигло её: голова болела, виски пульсировали, пот, озноб, слабость сковали всё тело, живот тяжёлый, словно упал на колени. Свекровь ворчала: Нет, зачем нам тяжёлый труд, лучше полежать. Надежда не смогла встать, жар её держал в плену, и Василий, положив руку на её лоб, крикнул: Я схожу за фельдшером.
Позже, сидя на пороге, Василий рыдал, виня себя за то, что не спас свою первую дочь. Свекровь успокаивала: Ещё родит, оклемается, может мальчика, но ты не горюй. Сено надо привезти, всё нарушилось, а Надежда будет лежать, а потом поможет.
Василий понял, что жалость не в том, что невестке плохо, а в том, что некому косить. Но свекровь не дала снохе встать. Ребёнка не было, а молоко шло, будто раскалённый утюг на груди, температура поднималась, боль раздирала всё тело. Свекровь обвила её грудь плотным полотном, заставив терпеть, мол молоко так уйдет быстрее.
Надежда хотела остаться одна, поплакать, оплакать потерю ребёнка, свою беспомощность. Она смотрела на свекровь с обидой, ощущала её грубую руку и думала: как только сделаю шаг, это будет к бабушке, ведь её здесь не любят. Видеть никого не хотела, слышать приказы свекрови всё было невыносимо. Василий то на стройку, то в сенокос, оставляя жену одну. Надежда не ела, не пила. Молоко перегорело, температура спала, но горечь утраты осталась навсегда.
Свекровь, когда не видела еды, говорила: Чтобы есть, надо работать.
Василий, закончив ремонт, поставил печку, застеклил окна, собрал пожитки и переехал с женой в новый дом. Бабушка отдала корову, десяток кур, поросёнка, а отец привёз муку, зерно и сказал: Сынок, не держи зла на мать, у неё нет жалости, работа её жизнь, но она желает тебе добра.
Через два года Надежда родила сына, а потом каждый год по три дочери. Всё ладилось с Василием, трудности переносились молча. Гости редко приходили, а внуки прибегали к дедушке. Дети помогали по хозяйству, растя, они жили в новых квартирах с дорогой мебелью, а Надежда вспоминала, как с мужем спали на деревянной кровати, радовались первым шторкам, первым половикам, вышивала цветочные картины, которые казались живыми. Они купили первый телевизор, сервант, диван, шкаф, трюмо.
В семье был порядок: старших уважать, младших не обижать, родителей слушаться с первого слова. Учёба была на первом месте, все после школы поступали по призванию.
Каждый вечер, закончив все дела, Василий и Надежда выходили в сад, садились на скамейку отдыхать. Шикарный сад, яркие цветы, словно поддерживали воспоминания. Каждая яблоня носила имя ребёнка: Ирина мягкая, Надежда твёрдая, Сергей сначала кислый, потом сладкий, Анастасия не укуси́шь сразу. Вспоминая детей, они возвращались в молодость; Надежда представляла, какой бы была её первая дочь сейчас. Василий просил прощения: В те тяжёлые времена мы, мужики, думали, что если жена работает рядом, всё будет нормально. Я был дурак, принимал это как должное, а потом, потеряв ребёнка, понял, как страшно и стыдно. Я должен отдать тем, кто будет моими дочерьми, ту заботу, которой сам не получал.
Со временем дети создали семьи, стали реже приезжать. Василий постарел, часто болел. Однажды он сказал, что когда уйдёт, Надежда не должна спешить к детям. Родные стены, сад, земля живые, с душой, даже без слов. Душа будет дарить тепло, уют. Яблони, которые проходили с тобой всю жизнь, будут скучать, если ты уйдёшь, а ты будешь сухой без них. Вы одно целое, неразделимое. Ты хозяйка в своём доме, царица в своих хоромах, пока не станешь немощной, тогда поймёшь, что пора ехать.
Эти слова заставили Надежду ожить: Отвезут меня домой, а если нет, пойду пешком. Не могу, дочка, не могу. Я лягу в твою мягкую тёплую постель, но мне холодно, я ем, но в горле ком, я сушусь, не берите греха на душу, отвезите.
Новость о её возвращении разлетелась быстро. Подруги с пряниками, конфетами пришли на чай, радостно танцевали. Сад встретил хозяйку первыми распускающимися листиками, шепнул, улыбнулся. Родные стены обняли её от счастья, печка, сначала хмурясь, потом радуясь, зажглась, разгорелась и обняла теплом.
Дети звонили каждый день, и каждый раз слышали: Спасибо за заботу, а мы хотим заботиться о доме, о саде. Привет от нас и низкий поклон!
