Без «надо»
Антон распахнул дверь своей квартиры на Ходынском бульваре, глухо вздохнул и увидел кухню, погружённую в обычный бардак: три тарелки со слипшимися макаронами, перевёрнутая пустая банка «Активиа», раскрытая тетрадь в клетку с косым почерком. Посреди коридора лежал рюкзак Кости, а Вера сидела на старом диване, уткнувшись в телефон.
Антон молча сбросил туфли, поставил сумку у стены. Хотел вымолвить что-то о тарелках но усталость мгновенно сжала горло, и вместо слов он подошёл к столу, взял одну тарелку, понёс её к мойке.
Папа, я помою потом, пробурчала Вера, не отрываясь от экрана.
Ладно.
Он включил воду, глядя, как макароны постепенно расползаются, отправляясь прямиком в слив. От тёплой струи пахнуло чем-то странно-знакомым, будто детством. Он выключил воду, остановился, не выпуская тарелку из рук.
Вер, а Костя где?
В своей комнате. С математикой возится.
А ты?
Всё уже сделала.
Он вытер руки о вафельное полотенце с петухами, пошёл к комнате сына. Костя лежал на полу, уткнувшись лбом в кулак, перед ним раскрытая тетрадь, на ней коряво написано: «5+6=», и ещё один полурешённый пример.
Привет, негромко сказал Антон.
Привет.
Как справы?
Да нормально.
С уроками?
Делаю-хоть.
Антон присел на краешек кровати. Костя косо взглянул на него, но тут же уставился обратно в тетрадь.
Пап, что-то случилось?
Просто устал, тихо сказал Антон, не знаю, с чего.
Он и правда не понимал. С утра мать звонила из Сергиева Посада просила приехать, разобрать шкаф. На работе в офисе на Белорусской совещание затянулось до семи, домой ехал в метро, прижатый к двери, слушал старую бабушку, жалующуюся на жизнь. Сейчас сидел у сына в комнате и понимал: нет желания говорить про тарелки или уроки, нет сил быть тем, кто возвращается, чтобы раздавать указания.
Слушай, давай все на кухню соберёмся, негромко произнёс он. Втроём.
А зачем?
Просто поговорить.
Костя скривился.
Опять про двойку по русскому?
Нет. Просто по-честному поговорить.
Пап, у меня математика не доделана…
Потом доделаешь. Дай пять минут.
Он вышел, позвал Веру. Она вздохнула раздражённо, глаза не сразу отлипли от телефона.
Ты серьёзно?
Серьёзно.
Она бросила телефон на диван, лениво пошла следом. Костя вышел из комнаты, по привычке замялся на пороге кухни, будто опасался что-то важное услышать.
Антон сел за стол, сдвинул тетрадку в сторону. Вера примостилась напротив, Костя уселся на угол стула, плечи напряжённые.
Что случилось? спросила Вера.
Да ничего не случилось.
Тогда зачем?
Антон посмотрел сперва на неё, потом на сына. В Косте было что-то тревожно-зажатое: он, видимо, ожидал, что вот сейчас всё полетит кувырком.
Я просто хочу поговорить, сказал Антон. Не про «надо сделать уроки» или там, «надо помыть посуду». Не про это.
То есть посуду можно не мыть? уточнил Костя, с осторожной надеждой.
Потом помоем. Я не об этом.
Вера скрестила руки, будто защищалась.
Ты странный сегодня, папа.
Странный, кивнул он. Не могу больше делать вид, что всё нормально.
На кухне повисла тишина. Он искал слова но в голове только пустота и тихий шум от улицы Сущёвской за окном.
Не знаю, как говорить, проговорил он наконец. У нас получается, что каждый делает вид. Я прихожу вы притворяетесь, что всё хорошо, я притворяюсь, что верю. Всё время разговоры о школе, еде, но по-настоящему не разговариваем.
Папа, ты грузишь, тихо ответила Вера. Зачем нам это?
Я сам не знаю… Может, просто боюсь, что не справляюсь. И страшно, что вы тоже не справляетесь а я этого не замечаю.
Костя сжал брови.
Я справляюсь.
Серьёзно? Почему последние две недели ты спишь только после часа ночи?
Костя промолчал, уставился в стол.
Слышу, как ворочаешься, сказал Антон. И утром вставать тяжело, будто не спал совсем.
Просто неохота спать.
Костя…
Ну что «Костя»?
Скажи, что на самом деле.
Костя пожал плечами, отвернулся.
В школе всё нормально. Домашку делаю. Чего ещё?
Не про уроки я спрашиваю.
Вера вмешалась:
Пап, да не надо его прессовать!
Я не прессую. Хочу понять.
А он не хочет говорить. Его право.
Антон посмотрел на дочку:
Ладно, тогда ты… Как у тебя?
С усмешкой она развела руками.
У меня всё отлично. Учусь, иногда болтаю с подругами, всё как все.
Вер…
Она опустила глаза.
Что?
Ты месяц почти не выходишь из дома. Подруги дважды звали, ты оба раза отказалась.
Ну и что? Не захотелось.
Почему?
Она крепко сжала губы.
Потому что надоело слушать их бесконечно про мальчиков, какие-то глупости, про бьюти-блогеров… Неважно.
Мне кажется, ты грустишь.
Она мотнула головой:
Не грущу.
Хорошо.
Тишина. Только холодильник жужжит.
Знаете, произнёс он медленно, я сейчас не хочу вас воспитывать. И не жду, чтобы вы меня успокаивали. Просто признаюсь: мне страшно. Каждое утро. Боюсь, что зарплаты не хватит, что бабушка вдруг тяжело заболеет, а ничего не скажет; боюсь, что на работе начнут сокращения. Боюсь, что вы переживаете что-то своё, а я не вижу, потому что закопался в делах. Я устал делать вид, будто у меня всё под контролем.
Вера неожиданно пристально на него взглянула.
Но ты ведь взрослый… Ты должен справляться.
Я знаю. Но не всегда получается.
Костя вдруг поднял голову.
А если не получится? Что тогда?
Не знаю, честно ответил Антон. Значит, буду просить помощи.
У кого?
У вас. Семья ведь не только про нотации, но и когда нужна настоящая поддержка.
Костя нахмурился.
Но мы дети…
Да, дети. Но мы все семья. Иногда мне важно услышать от вас не «всё нормально», а то, что действительно происходит.
Вера водила пальцем по столу, будто искала что-то важное.
А зачем тебе знать?
Чтобы не быть одному.
Она подняла глаза и в них мелькнуло то, что Антон ждал: понимание.
Мне страшно идти в школу, вдруг признался Костя. Там один парень, Славка, всё время говорит, что я тупой. Ежедневно. Все смеются.
У Антона будто что-то свалилось на грудь.
Как его фамилия?
Не скажу… Ты начнёшь разбираться, станет только хуже.
Обещаю, не пойду.
Костя посмотрел так, будто проверял, правда ли это.
Точно?
Точно. Главное не будь один.
Он кивнул, уткнулся глазами в стол.
Не один… Дима со мной, он нормальный. Мы вместе за одной партой.
Значит, уже не всё так плохо.
Вера вдруг глубоко вздохнула.
Я не хочу в институт, сказала она почти шёпотом. Все спрашивают, куда пойду, а я вообще не знаю. Мне кажется, никуда не пойду, потому что ничего не умею.
Вера, тебе четырнадцать.
Ну и что? Все уже тоже определились, только я болтаюсь.
Не все.
Все, кто мне важны.
Он замолчал.
Знаешь, я в твои годы хотел быть геологом. Потом художником. Сейчас работаю там, где даже не мечтал работать тогда.
И как?
По-разному. Бывает хорошо, бывает трудно. Жизнь не должна быть заранее решенной.
Она кивнула, чуть улыбнулась, но неуверенно.
Все говорят, что надо определиться…
Говорят, согласился он. Но пусть это останется их словами. Ты ты.
Она почти улыбнулась шире.
Сегодня ты какой-то другой, папа.
Просто устал быть правильным.
Костя хмыкнул.
Пап, можно вопрос?
Конечно.
Ты правда боишься?
Очень.
И что делаешь когда страшно?
Антон задумался.
Встаю утром и делаю хоть что-нибудь. Даже если не уверен.
Костя понял он усмехнулся едва заметно.
Понял.
Все молчали. Антон смотрел на них и понимал: никаких решений и ответов не дал. Но они увидели он не функция, а живой человек, и сами стали такими же в этот момент.
Ладно, сказала Вера, решительно вставая. Давай посуду мыть.
Я помогу, отозвался Костя.
И я, откликнулся Антон.
Вместе они подошли к мойке, Вера открыла воду, Костя схватил новую губку, Антон взял полотенце с красным орнаментом. Работали в тишине, совсем иной наполненной. Было ощущение, будто внутри стало светлее.
Когда последняя тарелка оказалась на сушилке, Вера вытерла руки и взглянула на отца:
Пап, а можно ещё так? Просто говорить, не про «надо»?
Конечно, когда захочешь.
Она кивнула скрывая улыбку и ушла в комнату. Костя потоптался, потом посмотрел на Антона:
Спасибо, что не будешь лезть к Славке.
Но если совсем тяжело будет скажешь?
Скажу.
Ну что, давай математику доделаем.
Они ушли в комнату сына, сели рядом на ковёр. Антон открыл тетрадь; Костя придвинулся ближе, и они начали решать примеры не спеша, как если бы ничего не изменилось. Но теперь Антон знал за этой арифметикой стоит мальчик, который боится. И что он, Антон, может быть рядом не как проверяющий, а как тот, кто тоже боится и всё же каждое утро встаёт.
Может, это мало. Но для них это было началом.
