Своя тишина
В семь часов и пять минут кровать Алексея Петровича вздёрнулась, как пьяный космонавт перед стартом, и в стену у изголовья радостно вцепилась дрель. Сначала короткими, стыдливыми толчками, а потом уже остервенело и с чувством.
Алексей Петрович, опытный пенсионер, вскочил на посту. Подушка героически шмякнулась на пол. Сердце нырнуло где-то в недра живота и стало там биться хаотично, как барабан на школьном концерте. Он посидел, покрепче вцепившись в матрас, дождался, пока шум превратился в общий городской гул. В углу мигал экран старых «Витязей»: 7:06.
«Вот чудеса, с утра такую симфонию устроили», буркнул он, тщетно шаря ногами по полу в поисках тапка. Левый, как обычно, залёг в тылу под креслом, поэтому до кухни он доковылял в одном тапке, второй пяткой морально стирая линолеум. Открыл кран, налил себе стакан воды та, как бывает ночью, слегка тёплая, с загадочным вкусом теплотрассы. После пары глубоких глотков казалось, что давление чуть отпустило.
Дрель умолкла. Алексей Петрович расслабил плечи, но вместо этого началась новая партия неумолимый стук, будто кто-то решился побить плитку кувалдой пополам с ломом. За этим, как обычно положено, смех зрелых мужских голосов:
Кость, не ходи косо!
Сто пятая квартира опять отличилась. Неделю назад эти спортсмены в куртках с коробками под мышкой называли его «дедушкой» вежливо, но будто он запасная кочерга в подъезде.
Пенсионерством Алексей Петрович наслаждался уже второй год: тридцать лет чертил на заводе, привык к тишине и уму, и когда вокруг слышны только лампы, бумага и шёпот костюмных пуговиц. Завод давно почил, подрабатывал по мелочи, пока не устроился чертёжником на дому. Девятый этаж радовал своим спокойствием скамейка, любимые тополя, двор-карман. Даже шоссе шумело по расписанию, а он давно считал это фоновой музыкой.
Но месяц назад жизнь пошла наперекосяк. Сначала в сто третьей окна меняли, неделю резали, сверлили, перфоратором терроризировали бетон. Потом в сто первой плитку в ванной, а в подъезде запах стоял, будто коммунальщики решили запустить советскую пыльную эстафету. И вот сто пятая, натурально дрели по графику, будто между собой вахту передают.
Терпел. Включал радио на кухне, пытался читать новости на планшете но шум умел возвращаться с затаённым остервенением. Таблетки от давления стал пить как конфеты, а ночью когда дрели замирали молодежь сверху начинала тяжёлую дискотеку: смех, танцы, ритмы, басы, гуляющие по стенам, как пьяницы по ночному проспекту.
Однажды вечером Алексей Петрович сорвался. Было без пятнадцати одиннадцать, а снизу всё гремело так, будто полчища гномов заняли сервант. Натянул потрёпанные домашние штаны, напялил кроссовки на босу ногу и вышел на площадку.
Дёрнул цепочку, открыл дверцу, вышел в коридор. В почтовых ящиках подпрыгивали дверцы от вибрации, за дверью сто пятой протяжно воевала болгарка.
Сжав кулак, отчаянно стукнул по двери три раза, чтобы наверняка.
Шум стих молниеносно. Через пару секунд дверь чуть приоткрылась: парень в серой майке, с защитными очками на лбу, гипсовые разводы по футболке.
Чё такое? он тут же вспомнил приличия: Ой, добрый вечер, Алексей Петрович. Что-то случилось?
Случилось, печально выдохнул Алексей Петрович. Время ночное. Люди спят.
Он и сам услышал, как дрожит у него голос, и это взбесило его ещё больше.
Да-да, парень оглянулся через плечо. Мы почти закончили, просто сроки горят
До утра собираетесь долбить? сорвался пенсионер. Вам всё равно, что нам тут стены ходуном ходят? Вы же не в спортзале, а в жилом доме, тут люди живут!
Собственные слова прозвучали ему, как крик на ток-шоу. Парень в дверях моментально сник.
Всё, всё, задумчиво пробормотал тот. Простите, мы постараемся больше не шуметь.
Дверь плавно закрылась. И правда, за стеной восторженная стройка стихла. В тишине было слышно, как сверху кто-то хлопнул дверью лифта.
Алексей Петрович задержался на площадке, ощущая как изнутри потихоньку тает обида с раздражением. По пути домой украдкой посмотрел на глазок сто третьей пусто, но казалось, что он, как в родном театре, играет на публику. В коридоре встретился взглядом со своим отражением: усталое, немного мятой рубашки.
«Кричать на молодых Ну, герой прямо как в кино», мысленно усмехнулся он над собой.
Ночью долго не мог уснуть уже не из-за шума, а из-за стыда. Вспоминал, как в коммуналке над ними ночью рубили дрова для печки, и думал, что никогда не станет трудягой с шваброй у потолка.
Утром вместо дрели раздался звонок в дверь. Девять без десяти. Накинул рубашку, поплёлся в коридор. В глазке тот самый парень, теперь уже в чистой футболке и с пакетом.
Здравствуйте, смущённо начал парень. Мы тут вчера, простите, не рассчитали. Вот, вам шоколад и… чай. Будем стараться договориться. Если что пишите.
В пакете горький шоколад и пачка классического «Майского». Алексей Петрович потерялся, побормотал спасибо и кивнул, как это делается в публичных местах. Обменялись неловкими взглядами, потом разошлись.
Днём было тихо, но радость победы смешалась с лёгкой тревогой. Вроде бы отвоевал что-то важное, но чувствовал, будто выиграл только внешний бой, а внутри остался потерян. Мысль о том, что опять придётся идти разбираться, вызывала заметное щемящее чувство.
На следующий день дрель снова заработала, теперь хотя бы с десяти, а не с рассвета, но тянулась до девяти вечера. В перерывах начиналась танцевальная дискотека у ребят наверху басы такие, что даже беруши казались игрушечными.
К пятнице Алексей Петрович поймал себя на том, что просыпается за час до будильника, напряжённо прислушиваясь к обстановке, будто сапёр на минном поле. Давление скачет, пластинка таблеток закончилась отправился в аптеку за новой.
По дороге зашёл в ЖЭУ, где за столом перетасовывала бумажки плотная жена управдома Мария Владимировна, вечная хозяйка с очками на цепочке.
Алексей Петрович, как поживаете? она улыбнулась сквозь бумажную завалу.
Да по-честному шумно. У нас тут что, марафон ремонтников? Так положено, что ли?
Мария Владимировна вздохнула, как будто сдавала ЕГЭ.
Закон о тишине у нас такой: ремонт по будням с девяти до часу, с трёх до семи. А в выходные экономнее. Можем только просить, вывесить объявление. Будете писать?
Алексей Петрович скривился. Объявления в подъезде у них как арт-объекты «Не ставьте велосипеды», «Мусор по расписанию», «Не курить». Каждый вынес своё мнение и свои привычки.
Да уж, не надо, отмахнулся он. А старшая по подъезду у нас кто, Мария Владимировна, ещё в строю?
Наталья Сергеевна, конечно! Всех строит. И даже в домовом чате завсегдатай.
«Чат». У Алексея Петровича до недавнего времени был только старый кнопочный телефон. Но внучка подарила смартфон, настроила WhatsApp, показала, как делать смайлики.
Дома сел за стол, раскопал из ящика бумажку с паролями, потыкал смартфон в поисках «Дом 14, подъезд 3». Чат откуда ни возьмись, сорок человек: фотографии кошек, жалобы на дворник, объявления про забытый самокат.
Минут пять думал, что написать. Пальцы тыкали по экрану по лунному календарю. Хотел грозно начать с «Уважаемые соседи, прекратите этот шум!», но стер. Перефразировал получилось так:
«Доброго дня всем. Это Алексей Петрович, квартира 97. Очень много ремонтов и громкой музыки. Давление скачет, плохо сплю. Может, договоримся: когда шумим, когда нет?»
Случайно перепутал одну букву, но сообщение ушло. Через минуту ответ:
«Здравствуйте, Алексей Петрович, это Наталья Сергеевна, старшая по подъезду. Вы правы. Давайте обсуждать».
Потом посыпались реплики: одни жалуются на сто пятую, другие защищают ремонтников («всем жить надо»), а молодая мама из сто девятой: «У меня ребёнок, если днём сверлят орёт, как трактор. Давайте всё точно запишем».
Алексей Петрович читает и вдруг ощущает, что не одинок. Шум бесит всех! Но не хочется рубить жёстко, вместо «возмущения» он предложил мудро:
«В законе о тишине можно шуметь с 9 до 13 и с 15 до 19, а ночью тишина. Может, для нашего подъезда общий график? И если вдруг решили сверлить пишите заранее».
Два часа чат бурлил, как борщ на воскресенье. Наталья Сергеевна призвала к собранию жителей. Костя из сто пятой тоже объявился:
«Это Костя, 105. Ремонтирую. Готов сверлить по расписанию».
К вечеру Наталья позвонила сама голос бодрый, начальственный:
Алексей Петрович, хватит чатиться. Завтра в семь вечера встречаемся у подъезда. Пройдёмся вместе к музыкантам и ремонтистам. Согласны?
Он завис с трубкой, не ожидая, что так быстро перейдёт от буковок к личной дипломатии. Согласился. Раз уж начал назад хода нет!
Всю ночь репетировал речь: как расскажет, что и сам был молодым, слушал Высоцкого, а теперь силы не те, таблетки тёщины. Каждый раз застревал на полуслове и лишь вздыхал.
Утром убрал прихожую, протёр полку, зачем-то перевесил куртку. В семь без пяти уже стоял у двери, прислушиваясь. Лифт зыркнул, появилась низенькая, крепкая дамочка в светлом плаще и с папкой Наталья Сергеевна.
Идём, бодро велела она.
Сначала пошли наверх, к «музыкантам». Там снимали молодые: бледная девушка с выкрашенной чёлкой, молодой человек в очках.
Здравствуйте, торжественно начала Наталья Сергеевна. Не ругаться. Новая схема: расписание тишины и шума.
Показала таблицу: дни недели, часы, когда можно шуметь, когда нельзя. Алексей Петрович поработал над клеточками даже гордился собой.
Мы же не после одиннадцати, робко оправдывается парень. Просто иногда хочется, сами понимаете.
Взглянул искоса на пенсионера, видимо, ждал поддержки. Алексей Петрович решил, что пора:
Я же тоже был молодой! Жена стихи читала под «Кино». Но теперь сердце шалит, ночью просыпаюсь от ваших басов, будто на стройке. Если хотя бы после десяти тишина, мне уже легче. И если вдруг тусовка напишите в чате, я закрою окно, таблетку приму, будем терпеть чуть больше.
Удивился, что это сказал. Голос спокойный, мнение простое.
Девушка с облегчением опустила полотенце.
Не думали, что так хорошо слышно. Ладно! После десяти наушники, если вечеринка заранее предупреждаем. И вы нам если шумно, будете писать.
По рукам, одобрительно улыбнулась Наталья Сергеевна.
Спустились этажом ниже к сто пятой. Запах ремонта, кости проводов. Костя узнал их издалека:
О, старые знакомые! Опять шумим?
Не ругаться, а договариваться, бодро повторила Наталья Сергеевна.
Парни внимательно изучили расписание, выслушали историю про ребёнка и давление Алексея Петровича.
Через две недели сдача, мрачно сообщил напарник. Хотели бы не сверлили ночью. Тяжело.
Пенсионер заметил, как у парня дрожит рука кажется, у всех тут что-то дрожит.
Давайте так: будни десять до часу, потом три до семи. В другие часы без дрели. Мы уж не звери, понимаем, что не от веселья сверлите.
Костя посмеивается:
Было бы чего веселиться! Ладно, подпишем договор. Если затянемся заранее сообщим.
И в выходные только до четырёх, решительно добавила Наталья Сергеевна. Людям отдыхать надо.
Обменялись рукопожатием. Когда дверь закрылась, в подъезде стала тишина, сверху только кто-то ворчал на ребёнка за неумытые руки.
Видите, Алексей Петрович, довольна Наталья Сергеевна. Главное не ссориться. Сначала разговаривать. А дальше уж как карты лягут.
Он снова кивнул. Было пусто как после экзамена, которого боялись, а он оказался обычным контрольным. Но и радость: не герой на бегах, а просто человек, который научился разговаривать.
На следующий день дрель включилась строго в десять, в пол первого тишина, в три перфоратор по расписанию до семи. В чате сообщение: «Сегодня до восьми бурим, простите, Костя, 105».
В ответ смайлики с суровыми лицами и один сердечко-лайк. Алексей Петрович подумал и написал: «Завтра, значит, лишний час тишины? Петрович, 97». Костя ответил сердечком.
Вечером музыка сверху была заметно тише, только редкий ритм. В девять в чате объявление: «Соседи, сегодня у нас друзья, посидим до 23:00 тихо. Если шумно пишите».
Петрович расслабился в кресле. Всё, что раньше казалось враждебным, теперь превращалось в график и короткие фразы на экране.
Шум иногда пробирался ребёнок из сто девятой шумит, сверху уронят табуретку, Костя задерживается на 15 минут. Но теперь у каждого шума было имя и квартира, можно позвонить, написать, договориться или уступить.
Самое важное было чувство, что он теперь не проклятая жертва мегаполиса, а персонаж переговоров. Даже спаситель районной тишины.
В какой-то день он сидел у окна, чертил, а где-то по улице кто-то стучал молотком рабочее время, бог с ним. Сердце не прыгало, ладони сухие.
Вечером достал из шкафа старое «Океан», выбрал привычную волну. Диктор объявил новости. Петрович сделал звук громче раньше так не рисковал, будто боялся мешать миру своим скромным шумом. А теперь понял, что в семь вечера имеет на это не меньше прав, чем Костя на свою дрель.
Из соседней квартиры был слышен смех, снизу хрюкнул перфоратор и застыл. На кухне завоняло свежим чаем, старый шоколад из неловкого пакета открылся на блюдце.
В чате дома кто-то фоткал новый коврик у лифта и интересовался самокатом. Шум и тишина теперь были не монстром, а картинками, голосами.
Тишина на кухне между новостями и звонкой чайной ложкой стала иной не хрупкой защитой, а уверенно обговорённым пространством, где каждый сосед уступил хоть по миллиметру.
Шума в доме не убавилось. Но теперь, поднимаясь утром к окну, Алексей Петрович знал: он может открыть чат, позвонить или постучаться по расписанию, а не с криком. От этого ночи становились слаще, а старость чуть менее озорной и беспомощной.