Лишний стул
Коробка с ёлочными игрушками красовалась на столе уже третий день, став почти как новый предмет интерьера интерьер новогоднего прокрастинатора. Надежда очередной раз миновала её, ладонью шлёпнула по крышке, как по голове непослушного щенка, и двинулась к заветному чайнику. Газ включён, бедром врезалась в раковину, поймала себя на мысль, что коробку бы обратно в антресоль, да так, чтобы и не вспомнить про неё до следующей весны.
Раньше с Виктором эту коробку выволакивали в начале декабря, с энтузиазмом студента утром первого сентября. Он неизменно ворчал, словно по уставу: «Ну вот, Надя, рано опять начинаешь!» но всё равно лез на табурет, распутывал ватные верёвочки, искал в газетных обрывках облезлый шар, фигурку Деда Мороза с подозрительным носом и мишуру, липнувшую к любому свитеру. Теперь табурет сиротливо стоял у стены, без дела. Коробку с игрушками вниз принес сын, когда после сорока дней приезжал и всё, больше она не двигалась с места.
Чайник заворчал вторит семейной собачке, только без хвоста. Надежда выключила газ, высыпала в кружку пакетик с чаем, ткнула пальцем выключатель над плитой. Жёлтый свет шарахнул по глазам, кухня стала тесной, словно силы света не рассчитал. Четыре стула стоят кругом, как верные солдаты. На ближний к окну до сих пор брошена тёплая рубашка Виктора с апреля не двигается ни на миллиметр. Надежда никак не решается: спрятать вроде как измена, снять ещё хуже, голый стул дразнит пустотой.
Телефон завибрировал на подоконнике. Сообщение от сына, прислал фотку внучки собирают ватного снеговика в саду. «Ма, как ты? У нас репетиция утренника, потом созвонюсь». Она уставилась на экран, пока буквы не поползли пляской. Ответила коротко чему жизнь научила за эти месяцы: «Всё норм. Делаю свои дела. За меня не переживай».
Дела не богаты. Вчера приходила какая-то девица из управляющей компании принесла квитанции, бодрая бумажка на перерасчёт. Надо бы в МФЦ сходить, документы подписать. Таблетки от давления закончились. Врач твердит: «Не пропускайте ни дня». Всё это Надежда отлично знает, но выползти из квартиры сложнее, чем заняться генеральной стиркой штор.
В дверь позвонили громко, как будто спасатели приехали. Она вздрогнула, поставила кружку и пошла открывать. На коврике соседка Рита, в шапке-снеговичке, держит пакетик.
Надежда Петровна, привет! Магазин акции устроил, эти мандарины сами просятся взяла лишние, вам решила принести.
Протянула пакет, от которого пахнет кисло-сладкой зимой, а в памяти детство.
Да ну, Ритка, у меня ещё есть, Надежда выдохнула.
Не съем всё равно! На здоровье берите. Как вы тут держитесь?
Рита неловко отвела взгляд, будто вдруг увидела страшный мультик.
Живу, просто сказала Надежда. Спасибо, дорогая. Заходишь?
Бегу, дети дома, уроки, махнула рукой, как паровоз. Если нужно звоните, ладно? Лампочку на лестнице поменяла, теперь не тьма египетская. А то вам по вечерам неудобно.
Надежда кивнула вечером она почти никуда не ходит, но пусть, забота ведь приятная. Дверь закрыла, прислонилась к ней как к старому другу. Пакет с мандаринами холодит ладонь.
На кухне мандарины оказались рядом с коробкой игрушек. Надежда подтянула к себе Викторов стул, села. Он скрипнул, будто вспоминая хозяина. Раньше сидела напротив у окна. Сейчас смотрит на голую стену, где висела бумажная гирлянда ещё и с розочками.
Мысль повесить гирлянду снова щекочет неловким стыдом. Праздник без Виктора будто спектакль без главного героя. Все советуют врачи, знакомые «живи, время лечит». А время пока только считает сколько вокруг вещей, к которым страшновато подойти.
До Нового года три недели. Снег во дворе сжался в серые бугры, дети загадили его петардами. Надежда по утрам смотрит, как дворник рубится с лопатой, потом уходит, варит овсянку, включает телевизор для человеческого голоса в квартире. Но слушать ведущих трудно орут про скидки, чудеса, и неминуемо мутит.
Позвонила подруга Светка та, что лишнего не скажет, но не бросит.
Надь, я взяла два билета в дом культуры, тридцатого, пойдём, не сидеть же тебе одной
Не знаю, Свет У меня бумаги, лекарства
Бумаги не убегут! Хотя бы час погуляешь, людей увидишь.
Сказала «посмотрим», а Светка пообещала «добивать согласие» через пару дней. После разговора Надежда пошла к столу, глянула на пиджак Виктора, висит чинно на стуле. Пальцы сунула в карман, зная, что там только подкладка скомканный билет на автобус, так и остался с весны.
Вечером достала коробку с игрушками, перенесла в комнату, поставила на пол. Сняла крышку, вдохнула дух старой ваты и стекла. Вытянула пару шаров, провела пальцем по рёбрам. Представила, как Виктор ворчал, когда она игрушки густо к окну вешала «чтоб с улицы красиво». Слезы не пробились, просто быстро закрыла коробку, сдвинула её в угол. Пусть стоит.
Таблеток осталось до утра. Совсем ничего. Проверила ящики на кухне, вдруг остались ничего. Пришлось надевать пальто, шапку, перчатки, а на вешалке рядом с курткой висит зимняя Виктора. До сих пор отворачивается, когда застёгивается.
На улице ветер так и врезался в щеки. Дышать морозом как будто впервые. Надежда прошла вдоль дома, обогнула снежные сугробы, добралась до остановки. До аптеки три квартала. Идёт пешком, мимо автобуса в окнах знакомые усталые лица.
В аптеке народищу, как у кассы в «Пятёрочке» 30 декабря. Перед Новым годом все вспоминают болячки. Пахло йодом, дешевыми духами. Встала в конец очереди, держит сумку. Справа мужик кашляет, слева девушка залипла в телефоне.
Вам тоже давление, да? спрашивает впереди седой мужчина в зелёной куртке, бумажка с рецептом в руках.
Да, отвечает Надежда. Каждый день принимаю.
Я вот только начал, вздохнул он. Врач говорит, возраст подкрадывается. А кажется, что вчера в хоккей играл во дворе…
Улыбнулась тестово.
Вчера, говорит, и уголки губ дрогнули. Мне шестьдесят, но вчера я вела сына в садик, а сегодня стою тут, как заведённая.
Значит, живём! философски сказал мужчина. Если стоим в очереди.
Очередь двигалась, разговор сам собой пропал. На кассе он спросил:
Вы вроде из нашего двора? Лицо знакомое.
Да, второй подъезд.
А я из первого. Значит, пересечёмся.
Она кивнула, вышла. И имени не спросила, и ему не надо было. Шла обратно стало легче, будто тряпкой протёрли окно.
Дни уходили, как снег со ступенек. В МФЦ она так и не сходила бумага лежит, ждёт. Светка снова звонила, уговаривала на концерт. В последний момент Надежда сказала, что плохо себя чувствует не совсем ложь, в груди жгло, в голове шумело, а градусник молчит.
Тридцать первого проснулась рано, планов никаких. Сын звонил, предлагал билет, везти на праздник, но у него свои хлопоты, и Надежда честно сказала зимой дорога тяжёлая, лучше я сама в марте приеду. Главное не становиться чемоданом-предметом, который перевозят с заботой.
Сварила себе макароны, порезала варёную колбасу, открыла банку зелёного горошка. Получился салат в миске для хлопьев. Раньше был тазик, ели до третьего января. Мисочку отправила в холодильник, даже к мандаринам не дотянулась. Мандарины сверкают, как ёлочные игрушки.
Днём позвонили из поликлиники, напомнили про приём. Записала в блокнот. Потом вскрыла пакет с новой скатертью покупала ещё до апреля и расстелила на стол. Пальцы дрогнули у места Виктора там теперь пусто.
К вечеру в мессенджере началась новогодняя перекличка: тётка из Тулы, соседка по даче, двоюродная сестра. Картинки с ёлками и напыщенные надписи. Надежда отписывается «спасибо», «и вас тоже». Немного горько, когда кто-то прислал: «Это будет лучший год вашей жизни!» выключила звук, бросила телефон на комод.
Из соседней квартиры донеслось весёлое ржание, грохот посуды, запах жаркого проник в прихожую. Телевизоры гудят, как тракторы. Надежда ходила из комнаты в кухню, проверяла, всё ли выключено, хотя всё выключено и так. В чайнике остывает вода, а на табурете вместо коробки свернутый удлинитель.
Без десяти двенадцать села на диван, включила телевизор без звука. На экране ведущие прыгают, артисты мельтешат, махают флажками. Новый год лезет в дом без спроса, как соседка с пуговицей.
Она посмотрела на стул с рубашкой Виктора. На пустую чашку. Закрыла глаза в голове мысль: сейчас куранты, потом звонки, потом надо бубнить в трубку бодрым голосом, делать вид, что всё нормально.
В коридоре вспыхнул свет. Кто-то выходит на лестничную клетку, голоса, хлопнула дверь лифта. Надежда вдруг встала, нашарила мусорное ведро, проверила пакет завязан. Натянула тапочки, накинула кофту, ни к чему особого смысла, просто надо выйти хоть на лестницу из своего круга.
Открыла дверь в момент, когда над городом рванули залпы. Стёкла задрожали, дымок пошёл по лестничной клетке. Там стоят Рита, её муж в спортивках и неожиданно! тот самый седой мужчина из аптеки. Все у окна, ловят взглядом салют.
О, Надежда Петровна! поворачивается Рита. С наступающим! К мусоропроводу? Идите к нам, тут лучше видно.
Она замялась с пакетом.
Я… вынести хотела.
Потом вынесете! Саша, мужчина в зелёной куртке, отступает, освобождая место. Такой салют, надо смотреть.
Подошла, поставила пакет. За окном залпы, внизу на детской возня, свист, огоньки телефонов.
Это мой брат, Саша, представила Рита. Приехал на праздники.
Здравствуйте, кивает он. В аптеке виделись.
Да, отвечает Надежда.
Стоят впятером, плечом к плечу тут жарко, тут холодно, тут запах жаркого и мандаринов. Кто-то включил бой курантов на телефоне. Рита быстро разлила в пластиковые стаканы советское шампанское.
Хоть по глотку, говорит. Символически.
Хотела отказаться, но рука сама взяла стакан. Небольшой глоток вино сладкое и ледяное, стало чуть теплей.
Ну чтобы жить, произнёс Саша. Как умеем.
Повисло в паузе. Никто не уточняет, что понятно без слов. Чокнулись стаканчиками, тихо «с праздником». Надежда ждала скажут ли про Виктора, про одиночество. Но Рита просто легко коснулась локтя:
Если что заходите. Мы кино старое смотрим, заходите хоть на чай.
Спасибо, кивнула она.
Через пятнадцать минут возвращалась в квартиру. Мусор выбросила по дороге. В прихожей сняла тапочки, повесила кофту. Телевизор больше включать не захотелось, салют за окном стал тише словно кто-то снизил громкость мира.
На кухне достала миску с салатом, ложку, попробовала. Горошек крошится, вкус почти как прежде. Ела медленно, смотря на стул с рубашкой. Потом встала, сняла рубашку, аккуратно сложила, прижала к груди пахнет порошком, а не человеком.
Внесла в комнату, повесила в шкаф не к дальнему краю, а к своим кофтам. Вернулась, взяла стул, поставила к окну, вплотную к подоконнику.
Посидела на нём немного, попробовала на прочность. Вид во двор открылся другой: детский сад за углом, светящиеся чужие окна. Представила будет тут пить утренний чай, наблюдать за машинами из двора.
Стул перестал быть надгробием памяти. Просто стул у окна.
После праздников город стих. Магазины убрали крик, люди ходят не торопясь. Надежда дошла до МФЦ, отстояла очередь, подписала бумагу на пенсию. По дороге за витаминами в аптеку.
В аптеке почти пусто. За прилавком скучает фармацевт, перелистывает журнал. У чая женщина в пуховике:
Извините, а вот этот ромашковый пробовали? Как на вкус?
Простой, отвечает Надежда. На ночь пью. Без чудес, но пить можно.
Женщина усмехнулась:
Сейчас всё без чудес У меня муж в том году умер. Всё искала вдруг станет легче. Не стало. Только вставать утром и покупать чай.
Без слёз, просто про погоду.
У меня тоже тихо отвечает Надежда. Весной.
Взгляды встретились на секунду.
Давайте обе ромашковый возьмём, предлагает женщина. Будем знать: где-то ещё одна такая пьёт этот чай.
Давайте.
Минутный диалог. Ни имён, ни телефонов. Надежда вышла воздух стал менее ледяным. Уже думала не о возвращении на диван, а о том, что надо за хлебом и зеленью для супа.
Дома, разложив пакеты, глянула на стул у окна там теперь её шаль, на подоконнике свежая газета. Пересыпала мандарины, старые выбросила.
Телефон пищит: Светка «Ну что, жива? На неделе зайду к тебе, не отвертишься». Надежда улыбнулась: «Буду дома. Заходи, шарлотку сделаю».
Открыла блокнот, в графе «январь» написала дату приёма у терапевта, чуть ниже «Чай у Риты». Рита ночью встретила, снова махала пирожками с капустой, звала кино смотреть. Надежда не отказалась.
В квартире тихо, но не как раньше тишина теперь с местом для шуршания страниц, стука ножа, телевизора у соседей.
Встала, газетку на стул, заварила ромашковый чай, принесла кружку к окну, подоткнула тапочки, выглянула во двор.
Двор серый, снег ровный. Два мальчишки в ярких шапках лепят кривого снеговика, морковка всё падает. С другой стороны женщина с собакой, на окнах тряска ковриков.
Сделала глоток чая терпкий, простой. Усталость есть, но уже привычная: можно с ней жить, ходить в аптеку, принимать гостей, отвечать на сообщения. Память о Викторе не делась, пустой угол у стола по-прежнему там. Теперь рядом стул у окна, где она сидит.
Перелистнула газетную страницу, взгляд на телепрограмму. На вечер фильм, который когда-то смотрели вдвоём. Подумала: можно позвать Риту. Или посмотреть самой, закутавшись в шаль.
Год впереди без особой радости, как на открытках, но полно дней, когда надо к врачу, в магазин, в гости, принимать гостей. И иногда вернувшись домой, не бояться включать свет.
Она поставила кружку на подоконник, подвинула стул ближе к батарее. Тепло пошло по ногам, внутри стало чуть свободней узелок, с которым жила, наконец начал разматываться. Не распался, но стал мягче.
За окном кто-то шмякнул снежком, убежал. В комнате тихо тикали часы. Надежда провела ладонью по гладкой спинке стула и подумала, что завтра с утра выйдет во двор, пройдётся по сугробам, заглянет в аптеку за ромашковым чаем. Просто так, чтобы не сидеть без дела.
А потом вернётся сюда к своему окну. И будет жить дальше как умеет теперь.
