Дневник Елены, Москва
15 ноября
Утро снова началось с монолога свекрови. Нина Петровна стояла в прихожей, закатав рукава халата, и сверлила взглядом шестилетнего Павлика:
Ты опять одела на него эту куртку из синтетики? Сколько раз говорила нужна шерсть! В этой «пластмассе» он вспотеет, сразу заболеет Про здоровье сына думаешь, или тебе очередную тушь для ресниц важнее?
Павлик молча жался ко мне, видно, хотел стать невидимкой: знает, когда приезжает бабушка, в доме начинается настоящая стратегическая война. Я выдохнула, застёгивая свой пуховик, мысленно досчитала до десяти уже семь лет тренируюсь сохранять спокойствие:
Нина Петровна, это мембранная куртка. В ней не замёрзнет она дышит и не промокает. А ваше пальто только мешает ему двигаться, да и колется ужасно. Давайте не будем спорить мы спешим, у нас ведь сегодня сеанс у логопеда.
Вот уж найти себе хлопот! фыркнула она, закатывая глаза. В наше время логопедов не было, все сами разговаривать учились. А теперь деньги из семьи тянуть Лучше бы дома книжки ему читала, а не по салонам бегала! Эх, Павлик твой с дикцией мучается, потому что мать у него все в телефоне сидит!
С детства ненавидела эти разговоры. Любой мой аргумент Нина Петровна выворачивала против меня, словно я главная угроза их порядку. Сорок лет работала главным бухгалтером на заводе и привыкла командовать, а нынче всю энергию направила на нас, «несчастную» семью своего единственного сына.
Поехала рядом с нами, вцепившись в руку Павлика, будто сопровождала арестанта:
Не беги упадёшь! Ой, куда он в лужу?! Лена, у него ботинки промокнут Господи, ну и мама Павлик, к собаке и не подходи, укусит, бешеная!
Грустно смотреть, каким зажатым становится сын в её присутствии: обычно живчик, а тут старичок, шаркает, смотрит под ноги, лишь бы не дышать лишний раз. Сердце сжимается.
Вечером Андрей вернулся с работы, а на кухне уже хозяйничала свекровь. С пятого часа:
Андрюша, сынок, руки мой я тебе сварила рассольник. А то Лена опять макаронами кормить собиралась, мужику мясо нужно силы ведь! А макароны пусть сама ест.
Андрей устало обнял меня, тихо шепнул: «Терпи, завтра уедет». Я улыбнулась скривившись: завтра как целая вечность.
За ужином очередной спектакль. Соня, дочке четыре, отказалась есть рассольник в супе плавала варёная морковь. Она терпеть её не может.
Не буду! капризничает Соня. Хочу кашу хлопьями с молоком!
Ну нахимичили ребёнка! взорвалась Нина Петровна. Ешь суп, пока горячий. В наше время, если ребёнок не ел, ему тарелку на голову надевали ешь, кому сказала!
Схватила ложку, чуть силой в рот не впихнула. Соня прижала губы, закачала головой, жирный суп капнул на скатерть.
Ах ты, невоспитанная! прокричала бабушка. Плюёшься? Ну я тебе покажу!
Я перехватила её руку:
У нас детей не бьют и не кормят насильно. Не хочет поголодает, потом поест сама.
У свекрови щеки покраснели:
Ты только посмотри! Учёная нашлась. Вот потому твои и не слушаются. Андрей, ты слышишь? Твоя жена мне руки выкручивает! Доброта моя, а ей
Андрей, уткнувшись в тарелку, буркнул:
Мам, ну не хочет она суп. Пусть играет, ладно?
Слабак! вынесла она свой вердикт. Я тебя не так растила, это она тебя сломала.
Дальше тишина и её вздохи с корвалолом на кухне.
Проблема не только в еде или одежде была. Самое страшное как она капля за каплей рушила наш авторитет перед детьми. Когда я уходила, начинались её «просветительские беседы». Однажды, придя с работы раньше, слышу из детской:
мама просто ленивая, вот и заставляет игрушки убирать. А папа устает, потому что ей всё мало денег. Вот найдёт себе Андрюша новую жену, вот тогда узнаете
Я взорвалась, выставила свекровь за дверь. Андрей потом долго извинялся мол, «это возраст», «не со зла». Неделю она не звонила, а потом появилась с пакетом конфет, как ни в чём не бывало.
Главная беда случилась летом, когда мне нужна была операция. Андрей отпуск взять не мог, няня уехала к сестре пришлось просить Нину Петровну остаться с детьми.
Леночка, не переживай, по телефону обещала она медовым голосом, всё будет отлично. Ты подлечись, отдохни, а я тут детей воспитаю, накормлю.
Я нервничала ужасно, но выбора не было. После операции звонила домой каждый час. Свекровь бодро докладывала: «Гуляем, читаем, кушаем». Андрей отвечал уклончиво: «Всё нормально, мамка справляется».
Выписалась раньше срока на два дня, хотела устроить сюрприз. Вошла в квартиру и не поняла: тишина пугающая. В четыре дня обычно дети скачут, телевизор работает. Прошла в детскую замерла.
Павлик и Соня на коленях в углу, на рассыпанной гречке. Лица красные, глаза опухшие, оба тихо всхлипывают. На кресле напротив Нина Петровна с вязанием:
Раз, два, накид… Павел, спину держи! Пять минут ещё постоите, пока не научитесь слушаться бабушку!
У меня помутнело в глазах. Я кинулась к детям, подняла их, отряхнула крупу на коленках от гречки красные ямки.
Мама! всхлипнула Соня, вцепившись в меня. Мамочка пришла!
Свекровь вздрогнула, спицы упали.
Ты чего так рано? Мы не ждали
Вон, выдохнула я ледяным голосом. Вон отсюда!
Ты истерика! возмущённо. Это воспитание! Павлик мне язык показал, Софья игрушки разбросала. Так всех на гречку ставили Это акупунктура, между прочим!
Это садизм! я, не сдержавшись, шагнула к ней. Вы больны! Вон! Или вызываю полицию и пишу заявление. Коленки зафиксирую, вы ответите.
Свекровь побледнела. Увидела, что я не шучу.
Ты пожалеешь. Андрюша всё узнает, бросит тебя!
Пусть бросает. Но детям ни шагу к вам.
Когда дверь за ней захлопнулась, я сползла по стене, обнимая плачущих детей. Гладила их, извинялась, что не уберегла.
Андрей пришёл вечером. Я уложила детей, пыталась успокоиться, чашка чая остывала на столе.
Он вошёл осторожно:
Мама звонила Плачет, говорит, ты её выгнала. Давление, мол, зашкаливает
Я отвела его в детскую. Показала фонариком красные точки и ямки на детских коленках.
Это гречка, Андрей. Час, два? Я не знаю застала их плачущими. Ваша мать садистка.
Андрей осунулся, сел на стул.
Господи Не знал. Я думал только строгость
Ты не хотел знать. Тебе было удобно закрывать глаза. Ты всегда просил меня терпеть ради мира, ради тебя. Сегодня этот «мир» разрушен.
Я заблокировала её в телефоне и запретила общение с детьми. Объяснила Андрею: если хоть раз приведёт их к ней тайком развод. Буду биться за суд и ограничение контактов.
Это же мать Она старая слабо возразил он.
Возраст не оправдание. Она знает, что детям больно, ей это нравится. Или ты с нами, или с ней.
Он долго молчал, потом сказал:
Я с вами. Прости. Поговорю с ней жёстко.
Разговор был тяжёлым: Нина Петровна кричала, обвиняла, хваталась за сердце. Андрей впервые не уступил: «Пока не признаешь ошибку не увидишь детей».
Начались звонки от тётушек, сестёр:
Леночка, нельзя же так! Бабушка скучает, оступилась Мудрее надо быть.
Я коротко:
Хотите на гречке постоять поговорим о мудрости.
После фото детских коленок шум стих.
Прошло полгода. В нашем доме будто стало легче дышать. Павлик перестал заикаться, Соня ест спокойно, не выпрашивая хлопья под страхом остаться голодной. Никто не вздрагивает при звонке в дверь.
Перед Новым годом Андрей всё мрачнее. Жаль мать одну оставлять:
Может, заедем её поздравить? Без детей, просто подарок
Я разрешила, но одна не поехала. Возвратился неприглядный:
Сидит, подарок не открыла. Пока ты на коленях не извинишься, не придёт.
Не приходи, пожала плечами. Мне так спокойнее.
В феврале её с настоящим гипертоническим кризом забрали в больницу. Андрей метался, я всё равно собрала ему передачу: бульон, котлеты, одежду.
Когда её выписали, она была очень слабой. Андрей чуть не падал от усталости: разрывался между работой, семьёй, поездками к матери.
Привози к нам, сказала я. Только на моих условиях.
Она не выходит, если не хочет, к детям не лезет, ни слова о воспитании и еде. Если хоть одно сразу в пансионат за твой счёт.
Он согласился.
Перевезли. Она первое время только лежала и молчала, выходила к столу без критики, ела, что давали. Дети её боялись, обходили комнату стороной, смеялись только шепотом.
Однажды, когда я ушла по делам, а Андрей принимал душ, Нина Петровна вышла на кухню, где Павлик рисовал. Он тут же спрятал рисунок.
Что рисуешь, Паша?
Танк
Красиво. Только дуло не криво?
Нет, так надо, напряжённо ответил сын.
Она сидела, смотрела на него и вдруг сказала тихо:
Прости меня, Паша.
Он поднял глаза.
За гречку. За крики. Я была неправа.
Мама плакала, серьёзно ответил сын. И коленки болели.
Я знаю. Больше не буду. Ты не должен меня любить. Но я больше не обижу, честно.
В этот момент я вернулась, всё слышала. Поставила перед ней воду:
Пейте, таблетки пора.
В её взгляде впервые не было холода, а только усталость и тоска.
Постепенно отношения чуть потеплели. Я не верю в чудеса, поэтому держу дистанцию. Но Нина Петровна старалась, не критиковала ни борщ, ни котлеты, не лезла с советами. Даже сказки детям читала без нравоучений, Соню вязать учила терпеливо, если петля убегала спокойно.
Прошёл год. Она, окрепнув, решила возвращаться к себе. Стоит в прихожей, чемодан, глаза смущённые:
Лена Ты хорошая мама. Я своих дрессировала, думала, так лучше, а они боялись меня. Твои любят тебя, не боятся. Это большая удача.
Мне трудно забыть сцену с гречкой, но я вижу перед собой более мягкого человека.
Спасибо, Нина Петровна. Сами себя берегите.
Можно приезжать иногда? В воскресенье? Пирожков с капустой напеку, Андрей любит
Можно. Только по звонку. И никаких замечаний.
Клянусь, никаких.
Когда такси увезло её, я выдохнула. Понимаю теперь: полностью доверять не смогу, но худой мир лучше войны. Иногда людям нужен жёсткий урок, чтобы понять простые вещи. Границы нужны всегда, даже если враг родная бабушка. Особенно, когда дело касается детей.
Вечером мы сидели за ужином.
Мама, спросил Павлик, бабушка правда приедет в воскресенье?
Правда.
Хорошо, кивнул он. Она учить меня шахматам обещала. Говорит я умный.
Я погладила сына по голове:
Ты очень умный. И никто не вправе говорить тебе иначе.
Мы пили чай, ели печенье. В доме было спокойно. Это спокойствие выстрадано тяжёлым трудом, но оно стоит того. Семья там, где уважают каждого, даже самого маленького.
