Я веду эти строки как дневниковую запись, потому что иначе не выдержал бы молчания: наблюдал, как богатый человек выбирал между больницей и островком у моря, и в итоге предпочёл себе отпуск и наложенную смерть вместо борьбы за жизнь той, с которой когдато делил успех. Все имена русские, места наши, действия знакомы до боли, поэтому пишу подробно, чтобы самому не забыть урок.
В одной из палат частной клиники в центре СанктПетербурга молодая женщина медленно угасала; врачи шептались и передвигались так, будто боялись потревожить саму смерть. Мониторы мигали жалкой линией жизни, и ясным было одно: никакие деньги не всегда возвращают человека с того берега. Рядом с палирой кабинет главврача проходило совещание: в белых халатах сидели профессора, заведующий отделением молчал, а рядом с ними её муж, аккуратно одетый мужчина в дорогом костюме, с модной причёской и золотыми часами. Он назывался Дмитрий Аркадьевич Рубцов и вел себя так, словно обсуждали не судьбу живого человека, а покупку дачного участка.
Молодой хирург, которого зовут я сам Константин Петрович, был в ярости и упорно настаивал на операции. «Не всё ещё потеряно! Мы можем спасти её!» почти кричал я, стуча ручкой по столу. Но Дмитрий Аркадьевич, театрально тяжело вздохнув, заявил с лицедейской скорбью: «Я не врач, но я ближайший человек Надежды. И поэтому я категорически против операции. Зачем подвергать её дополнительным страданиям? Это только отсрочит её агонию.» Слова звучали так убедительно, что даже самые циничные в комнате смахнули по щеке слезу.
Главврач запинался: «Возможно, вы ошибаетесь» Я вскочил: «Вы отдаёте ей последний шанс?!» голос дрожал от гнева. Но Дмитрий Аркадьевич остался непреклонен, как гранит. У него были свои способы повлиять на решения, и он не стеснялся ими пользоваться: «Операции не будет», сказал он твёрдо и подписал отказ. Один грифель и судьба Нади была скреплена. Внутри зала повисла тяжёлая тишина.
Лишь немногие знали истинную причину его выбора; но, если присмотреться, всё было предельно ясно. Дмитрий сделал состояние во многом благодаря ей её связям, её умению вести дела, её деньгам. И вот теперь, когда она стояла на грани, он уже прикидывал, как возьмёт под контроль её бизнес. Смерть жены была ему выгодна, и он не скрывал этого от тех, кто мог выступить против. Он тихо положил на стол «ощутимый подарок» в виде нескольких миллионов рублей, от которого трудно было отказаться, чтобы убедить других не поддерживать операцию. А сам уже подбирал место на кладбище.
«Отличный участок», бормотал он, прогуливаясь между могил, как риелтор, «сухое возвышение, отсюда будет видно город. Дух Надежды будет спокойно смотреть на жизни людей». Сторож кладбища, старый побелевший мужчина с глубоко посаженными глазами, слушал его с недоумением. «Когда собираетесь приносить тело?» спросил он. «Не знаю ещё, фыркнул Дмитрий, она ещё держится, коекак висит». Мужчина невольно сглотнул: «Вы уж както место выбрали для живой?» «Я её живой не собираюсь хоронить, усмехнулся Дмитрий. Просто знаю: ей скоро полегчает». Спорить было бессмысленно: все бумаги были в порядке, деньги заплачены вопросов и возражений не последовало.
В палате Надежда продолжала бороться. Её силы убывали, но она упорно цеплялась за жизнь; ей было рано уходить. Врачи молчали, опустив глаза, как будто уже признали её фактически покойной. Единственным, кто не сдавался, был я Константин Петрович; упорно настаивал на операции, врезаясь лбом в инертность заведующего. Руководство клиники, опасаясь скандала и имея свои интересы, склонялось к версии «безнадёжно», но у судьбы иногда есть другие планы.
Неожиданно у Нади появился ещё один защитник сторож кладбища, Иван Владимирович. Чтото в документах о захоронении вызвало у него подозрение; он изучил бумаги и замер: девичья фамилия, указанная в документах, отозвалась в его памяти. Это была его бывшая ученица Надежда Кузнецова: отличница, умница, сирота, сумевшая подняться и сделать карьеру. Иван Владимирович помнил, как малыми шагами она добивалась успеха, и едва сдерживаемое возмущение при виде самодовольного лица мужа разгорелось в нём: «И вот эта свора уже подыскивает место, чтобы похоронить её», думал он. Не было в Дмитрие Аркадьевиче никаких выдающихся талантов всё, что у него было, он получил благодаря Наде. И это режет.
Иван Владимирович пошёл в клинику, чтобы хоть проститься или попытаться чтото изменить. «Не стоит её тревожить, устало сказала медсестра. Она в медикаментозной коме, так ей лучше не мучается». «Но ей же оказывается адекватная помощь?» задал вопрос старый учитель. Везде получал один ответ: «Пациент безнадёжен, делают всё возможное». Растерявшись и не сумев пробиться к правде, он ушёл, не сдержав слёз: лицо его ученицы, когдато живое и энергичное, теперь было бледным призраком.
В это время я, уставший, догнал его в коридоре. Мы разговорились, и Иван Владимирович честно рассказал, почему ему плохо: «Мне кажется, её муж специально хочет, чтобы она умерла». «Я почти уверен в этом, ответил я, её можно спасти, но нужно действовать решительно». «Я готов на всё ради Надежды», сказал он. Тогда Иван начал вспоминать своих бывших учеников и, к счастью, нашёл одного, кто достиг власти в системе здравоохранения. Он набрал знакомого Романа Вадимовича, и те слова, произнесённые с уважением к старому учителю, сработали: спустя некоторое время решение об операции было принято, и Надежду буквально вытащили с того света.
Тем временем Дмитрий Аркадьевич наслаждался солнечным отдыхом в Сочи, представлял себя белым и пушистым: «Всё как по расчету, думал он, лежа на шезлонге, я связался с богатой наследницей, помог ей пережить утрату, показал заботу и вот теперь её деньги мои». Он радовался обретённой свободе и уже мечтал о новой жизни с молодой любовницей Ольгой, представив себе возвращение домой на пару дней ради похорон и свобода. «Лучше жениться на пустой молодице, которую поведу за собой как хочу», шептал он, лаская Ольгу, а внутри отмечая, что умная женщина мешает его комфорту.
Но звонок из клиники оборвал его праздность: «Дмитрий Аркадьевич, операция прошла, Надежда вышла из опасности», дрожащим голосом сказала медсестра. Дмитрий в шоке: «Как так? Кто это сделал?» и бросился домой, хватая чемоданы: отпуск окончен, планы рухнули. Дома он требовал объяснений у главврача, давшего согласие, ведь он платил за противоположное. «Мы не действовали независимо, пожал плечами врачи, были люди повлиявшие сверху». «Кто это такие? Кому она нужна?» кричал Дмитрий. Главврач указал на меня на молодого хирурга, который настоял на операции. Для Дмитрия этого оказалось достаточно: я был уволен, мою репутацию подчистили так, что медицины мне уже могли не доверить.
Я едва не рухнул но Иван Владимирович оказался рядом и вытащил меня из пропасти: «Иди ко мне на кладбище, помогай чем сможешь. Не смотри косо это лучше, чем падение в яму», предложил он. Я согласился: работу пришлось принять, потому что выбора не было, но я не бросил Надежду. Она приходила в себя медленно. С каждым днём силы возвращались, и когда стала ясна сторона её болезни, и когда вокруг начала пробиваться правда, Надежда поняла главное: её проблемы на работе куда глубже, чем болезнь. Дмитрий начал подчищать кадры, ставя своих людей на ключевые посты управление фактически захватил он. Сотрудники, терзаемые и испуганные, сначала пытались её беречь от правды, но бухгалтер не выдержал и расплакался, рассказав, как Дмитрий менял людей и захватил власть: «Надежда Алексеевна, без вас всё развалится. Если вы не встанете, они окончательно уйдут по своим следам».
Она слабела от гнева и бессилия, но понимала: надо возвращать компанию. Два человека оставались с ней до конца Иван Владимирович и я. Но вскоре Дмитрий опять пошёл на хитрость: он снова дал взятки врачам, чтобы ограничить посещения и вовсе не пускать нас к ней мы стали угрозой его планам. Когда Иван и я узнали, что нас закрыли, Иван вспомнил о важном знакомом в системе, но отложил просьбу: «Неловко просить снова. Дождёмся, пока Надежда окрепнет». Я же чувствовал тревогу: «А что если будет поздно?»
Оказалось, что судьба распорядилась иначе. На похоронах одного крупного предпринимателя произошло то, что перевернуло ход событий: мужчину, которого провожали в последний путь, вдруг оказалось можно оживить. Я стоял в стороне, и какойто внутренний голос подсказал: пощупать пульс. Я прорвался через толпу, схватил руку «умершего» и ощутил слабый биение. «Отойдите! Что вы творите?» кричала молодая вдова, но я дал команду: проветрить, вызвать скорую, делать всё, что нужно. Мы спасли человека. Оказалось, его новая жена подсыпала ему яд, надежда на наследство была сильнее жалости. Мужчину повезли в больницу, и он вскоре пришёл в себя.
Этот человек оказался не простым он был одним из крупнейших акционеров компании Надежды, её давним партнёром. Услышав, кто спас ему жизнь, он тут же связался со мной и потребовал всё объяснить. Услышав о Надежде, он пришёл в ярость от происходящего и мгновенно вмешался. После его давления компания вернулась к Надежде, Дмитрий потерял все рычаги влияния и исчез вместе со своей пассией как будто и не существовал вовсе. Главврач и заведующий отделением лишились работы и медицинских лицензий их доверие и карьеры рухнули.
А я? Меня восстановили в профессии, и вскоре Надежда решила открыть частный центр, доверив мне руководство клиникой. Мы с ней сблизились, и спустя полгода поженились; на нашей свадьбе самым почётным гостем стал Иван Владимирович учитель, который стал для нас обоих опорой. Новость о том, что мы ждём ребёнка, стала финальной точкой в длинной линии восстановления: «Надеюсь, младенцу не будут мешать деды», шутил Иван Владимирович, глядя на нас с добротой.
Пишу это не для похвалы, а как предупреждение: видел я много человеческой подлости и много человечности; видел людей, которые идут на всё ради выгоды, и тех, кто, казалось бы, ничего не имеет, но отдают всё ради другого. Увидел, как купленные решения рушатся под натиском правды и доброты, и как маленький акт смелости, своевременный жест, одна искренняя связь способны вытащить человека с того света и вернуть ему жизнь.
Урок, который я вынес и который оставляю здесь как напоминание себе и читающим: деньги и выгода могут купить много удобств, но не купят совести и не удержат добро; не позволяй расчетливости затмевать человечность иногда одно слово, одна подпись, одна неравнодушная рука меняют судьбы сильнее любого капитала.
