– Я достоин руководящей должности и не буду довольствоваться чем попало! – именно так ответил сын своей матери – Сынок, сходи, пожалуйста, в магазин, а потом уберись дома. – Я занят. Уже много лет разговоры Светланы с сыном сводятся к вечному «не буду», «у меня нет времени», «потом». Сегодня Светлана решает попытаться снова. – Сынок, у меня нет времени, много работы. Или сам сходишь в магазин, или пообедаешь вчерашним ужином. – Не понимаю, из-за чего весь этот шум. Сын захлопнул дверь так, что едва штукатурка не осыпалась. Всякая попытка привлечь его к помощи заканчивается полным провалом. С подростками непросто, это самый сложный возраст. Но он уже давно перерос этот возраст – ему больше тридцати лет. Светлана глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и сама пошла в магазин. Она бы никуда не пошла, но нужно было что-то поесть. По пути Светлана думала, что во всем виновата она сама — сын вырос наглым и ленивым. Подумать только: в 34 года ни дня не работал! В детстве ему ни в чем не отказывали, Светлана старалась для сына, делала все, никогда не давала самостоятельно принимать решения. В итоге сын совершенно отказывается работать — даже в магазин не хочет ходить. К вечеру, готовя ужин, Светлана была совершенно измотана. День выдался тяжелым, впереди еще отчет. – Гуляш? Знаешь, что я его терпеть не могу! — парень с недовольным лицом отошел от стола. — Могла бы хоть пюре и котлеты сделать. Или хотя бы испечь пирог. – У меня нет сил ни пирог печь, ни котлеты жарить, – ответила мама. – Мам, ну ты же знаешь — все устают, голова кругом от компьютера. Целый день смотрю вакансии, рассылаю резюме. Но не жалуюсь. Светлана с трудом сдерживалась, чтобы не накричать на сына. Она прекрасно знала, как он «ищет работу»: утром открывает вкладку с вакансиями, делает вид, что занят, вечером все повторяется. За все это время отправил всего два резюме — в две крупнейшие компании города. Пишет им раз в полгода и ждет ответа с чувством выполненного долга. Ни на что другое он не согласен. – Может, стоит поискать что-то другое? — спросила мать с досадой. – Что ты имеешь в виду под «другим»? Разве работа в магазине или на складе — это для меня? Я тебе благодарен, мамочка, за поддержку! – сын встал из-за стола, даже не притронувшись к гуляшу. В очередной раз он делал вид, будто оскорблён и унижен матерью — чтобы она потом не приставала с вопросами. Дома сидеть и никуда не ходить — к такому он привык! Работать не хотел никогда. Прекрасно понимал, что руководящую должность ему не дадут, но упрямо слал резюме только в крупные компании — так удобнее сидеть дома. Светлана решила, что на этот раз не сдастся. – Никогда не пойду разгружать вагоны или сидеть на кассе. Согласен только на руководящую должность — иначе нигде работать не буду! – сын поставил мать перед фактом. Он все делает нарочно? Конечно, ведь прекрасно понимает: руководителем его никто не возьмёт. – С меня хватит — ты не работаешь и помогать дома не хочешь! – сказала мать сыну. – Мне все равно, где ты будешь работать — любая работа достойна уважения. Мне нужно, чтобы ты хоть что-то начал делать. После ссоры Светлана ушла в комнату, села на стул и уставилась в стену. Чувствовала себя полной дурой. Думала: плохая мать, слишком давлю на сына, а ведь была права. Ему нужно найти силы стать самостоятельным — разве он этого не понимает?

Без рубрики

Автор Идеальный МирВремя чтения 5 мин.Просмотры 4Опубликовано 11.01.2026

25 июня. Москва.

Иногда мне кажется, что у меня уже не осталось сил, чтобы продолжать эти бесконечные разговоры с сыном. Сегодня утром снова попросила Игоря сходить в магазин и помочь прибраться. В ответ, как обычно:

Мама, я занят.

Сколько лет уже одни и те же слова нет, не могу, потом. Это наш способ общения последние годы. Но сегодня я решила попытаться ещё раз.

Игорь, мне самой некогда, много работы на удалёнке. Или сходишь в магазин, или тебе на обед останется вчерашний суп.
Ну что ты опять начинаешь, мама.

Он хлопнул дверью так, что чуть штукатурка не посыпалась. Получить помощь от взрослого сына задача почти невозможная. Неужели всё дело в переходном возрасте? Да нет, ему уже тридцать четыре года! Я часто говорю себе, что время лечит, но оно всё прошло, а изменений нет. Глубоко вздохнула, чтобы не сорваться, оделась и пошла сама покупать продукты, хотя была обессилена после рабочего дня. Но есть ведь что-то надо.

Дорога до Пятёрочки это время для размышлений. Всё думаю, что сама виновата: разбаловала единственного ребёнка, слишком опекала, ничего ему не запрещала всё сама делала. Вот результат полный отказ от любой ответственности, даже пойти за хлебом. Он никогда не работал, совсем не стремится стать самостоятельным.

Вернувшись домой, начала готовить обед. Уже было сложно стоять на ногах устала и физически, и морально. А впереди ещё отчёт по работе…

Фу, опять гуляш? Ты же знаешь, я его терпеть не могу, Игорь отодвинул тарелку. Почему бы не сделать пюре и котлеты? Или хотя бы испечь пирог!
У меня нет сил сейчас ни котлеты жарить, ни пироги печь, ответила я.
Мама, ты ведь знаешь, все устают, у меня уже голова кругом от компьютера. Я целый день просматриваю вакансии и рассылаю резюме. Но я же не жалуюсь!

Я с трудом сдержала себя, чтобы не накричать на него. Прекрасно знаю, как он ищет работу: откроет в браузере страницу Работа в Москве, пару раз посмотрит, отправит два резюме в Газпром и Сбербанк и полгода довольный ждет ответ. Никогда не соглашается на простую работу.

Почему бы не поискать что-то иное? устало спросила я.
Ты хочешь, чтоб я вагоны разгружал? Спасибо тебе, мамочка, за поддержку! Ах, опять эта обиженная поза, недосказанность Всё, чтобы не слышать моих просьб хоть какое-то время.

Он привык сидеть дома, не работать ни дня. Конечно, прекрасно понимает, что на руководящую должность его никто не возьмёт, но продолжает играть эту роль чтобы оставаться в своей зоне комфорта. Но сегодня я решила не сдаваться.

Никогда не пойду работать на складах или сидеть на кассе. Мне подходит только директорское кресло! заявил сын, ставя меня перед фактом.

Что у него в голове? Всё это он делает нарочно, ведь понимает, что такую работу никто ему не даст.

У меня больше нет сил! Ты не работаешь и дома мне не помогаешь! вырвалось у меня. Мне всё равно, кем ты будешь работать, я уважаю любой труд. Хочу лишь видеть, что ты сам что-то начал делать.

После ссоры ушла в свою комнату, села на стул, уставилась в стену. Чувствую себя полной дурой плохой матерью, давящей на сына. Но ведь я права Он должен стать самостоятельным, найти силы изменить свою жизнь. Почему он этого не понимает?

Завтра попробую поговорить сноваВдруг услышала осторожный стук в дверь.
Мама, ты не спишь? голос Игоря звучал неожиданно тихо, без раздражения.
Нет, ответила я, удивившись, что он вообще пришёл.

Он вошёл и нерешительно опустился на край кресла. Несколько секунд мы сидели в тишине напряжение между нами ещё не разрядилась, но в его глазах мелькнуло что-то новое. Он смотрел на меня не с обычной обидой, а с редкой растерянностью.

Я начал он, запнулся. Я знаю, что сейчас веду себя не очень. Просто иногда кажется, что ничего не получится, что я не справлюсь

Ему, похоже, впервые было нелегко признавать собственные слабости.

Сердце сжалось, я увидела перед собой не только взрослого мужчину, а своего ребёнка растерянного мальчика, который просит маму о защите. Я глубоко вздохнула, сдержалась и сказала:

Я тоже часто боюсь. Но когда прощаешь себе ошибки и начинаешь с малого, всё постепенно меняется. Главное попробовать.

Он тихо улыбнулся, как будто впервые за долгое время поверил мне.
Поможешь завтра с резюме? И может, я попробую устроиться на простую работу, чтобы хоть чем-то помочь дома.

Я кивнула. Внутри вспыхнула слабая надежда не всё потеряно. Тонкая трещина пробежала по ледяной стене между нами, впервые за годы.

На мгновение стало легче, как будто за окном вместо вечной московской серости выглянуло солнце. Это всего лишь шаг, маленький, неуверенный. Но какой же важный.

Той ночью, впервые за долгое время, я уснула спокойнее. Игорь тихо прикрыл дверь моей комнаты. Завтра мы оба начнём сначала.

Chaque soir, il court à l’hôpital, monte la garde sous les fenêtres, attend que son maître l’appelle et lui fasse signe de la main. Puis, par le dernier tramway, il repart chez lui. Tous à l’hôpital le connaissent déjà, cela fait deux ans qu’il vient… Le tramway avançait calmement sur les avenues parisiennes au crépuscule, ses roues crissant sur les rails comme de doux grognements, tandis que la ville s’apaisait et que le vacarme quotidien fondait dans la douceur du soir. Épuisé, Victor somnolait après une interminable journée à la Cinémathèque, responsable des animaux sur les tournages. Dès le matin, les ennuis s’étaient succédé : panne de voiture, longues heures chez le garagiste, puis lors d’un tournage en extérieur, l’artiste principal s’était échappé — un pointer fougueux nommé Tyson, qu’il avait fallu rattraper à plusieurs. La journée enfin terminée, Victor avait délaissé le métro et pris le tramway pour rentrer à Montreuil, la tête envahie de soucis professionnels. Depuis deux semaines, il cherchait en vain le chien idéal pour la nouvelle série d’un célèbre réalisateur. Des dizaines de chiens avaient défilé, tous écartés par le maître exigent. Où trouver la perle rare ? À une station, un passager insolite monta tranquillement. D’un bond souple, il s’installa devant la vitre, le regard rêveur fixé sur la rue. C’était un terrier au pelage roux, oreilles et dos charbonnés, doté d’une moustache imposante. D’apparence ébouriffée mais au collier de cuir soigné et à l’allure fière, il était évident qu’il n’était pas un simple chien errant mais un véritable compagnon de famille. Intrigué, Victor s’assit près de lui pour tenter de sympathiser. — Salut, tu veux être mon ami ? chuchota-t-il en tendant la main. Le chien le considéra longuement avant, du bout de sa patte fournie, de lui toucher la paume une seconde, puis se détourna pour continuer à contempler le dédale parisien. Victor s’adressa au conducteur : — Ce chien, il appartient à quelqu’un ici ? — Je ne sais pas, répondit le chauffeur, mais il fait ce trajet tous les soirs : de l’arrêt de l’hôpital à celui du terminus, toujours sur le dernier tramway. C’est un habitué, il accompagnait autrefois une dame âgée en fauteuil. Maintenant il rentre seul. Il est sage, ne dérange personne, alors je le laisse monter, glissa le conducteur, amusé. L’idée germait déjà dans l’esprit de Victor. Il descendit à la même station que le terrier, qui prit la direction d’une barre d’immeubles, jeta un œil au digicode puis s’assit devant l’entrée. Victor se posta à distance, attentif. Le chien surveillait : ce n’était pas un voisin connu, mais il attendit. Bientôt une voiture arriva, une femme ouvrit l’entrée avec son badge. Le chien monta les escaliers, ignora l’ascenseur, et s’arrêta devant une porte du cinquième. Il leva la patte, appuya sur la sonnette. — Mais tu es un vrai champion ! s’exclama Victor. Un aboiement bref, puis la voix d’une vieille dame résonna : — Patrick, c’est toi ? Derrière la porte, une frêle silhouette apparut sur ses béquilles, stupéfaite de découvrir Victor. — Bonsoir, souffla-t-elle. Vous accompagnez Patrick ? Merci, mais il rentre seul d’habitude… il s’est passé quelque chose ? Victor se présenta, expliqua vouloir discuter du chien. Patrick s’installa entre lui et sa maîtresse, attentif au moindre mot. Autour d’un thé, Madame Martin débuta son récit… Un chiot retrouvé transi près de la Porte de Vincennes, sauvé de justesse par son mari, soigné et éduqué grâce à l’aide d’un vieil ami éducateur canin. Patrick devint l’âme de leur foyer, malicieux, attentionné, toujours prêt à rendre service. Jusqu’au jour où son mari tomba malade, puis dut être hospitalisé. Patrick attendit, tous les soirs, sous les fenêtres de l’hôpital Saint-Antoine, espérant l’apercevoir. Il rentrait par le dernier tramway, inlassablement, depuis près de deux ans. Marquée par tant de fidélité, Victor osa demander : — Madame Martin, si Patrick tournait dans une série, qu’en penseriez-vous ? — Dans une série… vous croyez qu’il pourrait ? Vous ne me le prendriez pas ? — Jamais, c’est une clause du contrat : chaque soir, Patrick rentrera chez vous. Un beau cachet vous aidera, lui assurera aussi d’excellents soins. La décision fut prise. Le tournage fut un succès : Patrick s’imposa, à la première scène, comme la star parfaite que recherchait le réalisateur. Son jeu, sa sensibilité, sa fidélité en firent le chien préféré du public français. Grâce à la série, Madame Martin put financer ses soins, retrouver peu à peu la forme, promener Patrick chaque matin autour de Nation, une canne à la main. Patrick cessa d’aller à l’hôpital. Non par oubli, mais parce qu’il savait : son maître n’était plus là, mais il vivrait toujours pour lui et pour Madame Martin. Avec le cachet, Victor et elle firent ériger une stèle en granit noir au Père Lachaise : « À la mémoire éternelle d’Alexandre, de la part de son épouse et de Patrick ». Plus tard, Patrick tourna d’autres films, accompagna Victor dans de nombreux festivals, et finit ses jours aimé et choyé dans la maison de campagne des parents de Victor.

032

Chaque soir, il court à l’hôpital, guette sous les fenêtres, attend que son maître l’appelle et lui fasse signe de la main. Puis il rentre chez lui par le dernier tramway. Tous les employés de l’hôpital le connaissent déjà, cela fait deux ans qu’il vient… Le tramway avançait doucement à travers les rues du soir parisien, ses roues tintant sur les rails comme s’il maugréait contre ses passagers fatigués. La ville s’apaisait peu à peu, tamisant les bruits pour sombrer dans la torpeur nocturne. Viktor, vidé par une journée sans fin, somnolait lui aussi. Il travaillait aux studios de la Plaine Saint-Denis, responsable des animaux de cinéma. Depuis le matin, c’était la pagaille : voiture en panne, galère au garage, et puis… Lors d’un tournage en extérieur, la vedette à quatre pattes, un pointer débordant d’énergie appelé Tyler, s’était fait la belle, obligeant toute l’équipe à courir après lui pendant des heures. La journée touchait enfin à sa fin. Viktor évitait le métro, préférant rentrer en tramway. Il cogitait encore à ses ennuis : voilà deux semaines qu’il cherchait, en vain, le chien idéal pour le nouveau feuilleton d’un réalisateur célèbre. Il avait auditionné des dizaines de chiens inscrits auprès d’agents animaliers, mais le grand maître avait tout refusé. Le temps pressait. Où dénicher la perle rare ? À un arrêt, un passager inhabituel monta tranquillement dans la rame. Sans se presser, il s’installa à l’avant et contempla pensivement la nuit parisienne. C’était un terrier à poil fauve, oreilles, dos et queue sombres — un vrai baroudeur à barbe. Le chien avait l’air ébouriffé, mais son collier en cuir soigné et son allure fière ne laissaient aucun doute : il appartenait à quelqu’un. Impassible, il ne réagissait aux annonces des arrêts que par un léger sursaut de ses oreilles. Intrigué, Viktor s’installa à ses côtés, tentant une approche amicale. — Salut l’ami, on fait connaissance ? murmura-t-il en tendant la main. Le chien le regarda attentivement, posa à contrecœur sa patte dans la sienne quelques secondes, puis détourna le regard vers l’extérieur. Viktor questionna le conducteur : — Vous savez d’où il vient, ce chien ? Pourquoi il voyage seul ainsi ? — Je ne connais pas son maître, mais ça fait longtemps qu’il monte ici — toujours du côté de l’hôpital, jusqu’au terminus, avec le dernier tram. Avant, il accompagnait une vieille dame handicapée, maintenant il le fait tout seul. Il ne dérange personne, à cette heure il est le bienvenu, même sans payer, répondit le conducteur en souriant. — J’avoue, il est touchant — intelligent, singulier… Il m’a tapé dans l’œil, dit Viktor, l’esprit désormais en ébullition. Il laissa passer son arrêt, descendit au terminus avec le terrier. Ce dernier marcha résolument jusqu’au porche d’un immeuble, s’assit devant la porte, jetant un œil au digicode. Il attendait. Quand une dame arriva et ouvrit avec un bip, le chien la précéda, ignorait l’ascenseur et fila vers les escaliers. Au cinquième étage, il s’arrêta devant une porte blindée et lorgna Viktor par-dessus son épaule. Puis, très digne, il se dressa sur les pattes arrière pour appuyer de la patte sur la sonnette. — Tu es doué, toi ! s’étonna Viktor. Le chien recommença, histoire de montrer qu’il maitrisait le tour. — C’est toi, Patrick ? résonna la voix derrière la porte. Le chien aboya, la porte s’ouvrit. Une petite dame âgée sur béquilles apparut, éberluée de trouver Viktor à ses côtés. Le chien s’agitait, tout content. Viktor se présenta puis expliqua son intérêt pour Patrick. Assis avec un thé dans la petite cuisine, il découvrit toute l’histoire. Chiot fragile récupéré sur un trottoir gelé par son défunt époux, Alexander, Patrick était vite devenu la fierté de la maison. Dressé avec amour et patience, il apportait pantoufles, journal, télécommande — un vrai rayon de soleil pour le couple. Le mari refusa longtemps l’hôpital, puis la maladie fut la plus forte. Patrick rendit visite à l’hôpital pendant près de six mois, attendant sous la fenêtre un signe de la main de son maître, et rentrait toujours par le dernier tramway. Deux années déjà. — Heureusement qu’il est là… C’est ma seule raison de tenir encore, murmura doucement Maria Simone, la propriétaire. Viktor proposa alors : — Et si Patrick devenait la star de notre nouveau feuilleton ? Qu’en penseriez-vous ? — Au cinéma ? Vous croyez qu’il peut ? Et il reviendra chaque soir chez moi ? — Promis, et ce sera garanti par contrat. Il ne partira jamais loin de vous, promit Viktor. Et cela paiera largement vos besoins et sa garde. La décision fut prise. Viktor tenait son acteur. Même le grand réalisateur céda devant le talent de Patrick, confirmé dès la première prise. Patrick joua un ancien chien errant devenu le chouchou d’une richissime famille, tous les tournages durant. Il travaillait comme s’il comprenait que leur avenir à tous les deux en dépendait. Le feuilleton, à sa sortie sur France Télévisions, fut un triomphe. Grâce à son intelligence, son flair et le soutien de Viktor, Patrick devint le chien-acteur préféré du public français. Maria Simone retrouva la santé, put sortir avec Patrick, en s’appuyant sur sa canne. — Mon sauveur… Ma raison de vivre… disait-elle souvent en lui caressant la tête. Patrick cessa d’aller à l’hôpital. Non qu’il ait oublié, mais il savait désormais que son maître ne l’attendait plus. Il vivrait avec lui dans son cœur. Avec la première prime, Viktor et Maria Simone firent ériger une stèle au Père-Lachaise : « À jamais dans nos cœurs — de la part de ta femme et de Patrick ». Plus tard, Patrick participa à d’autres films, fut applaudi dans plusieurs festivals auprès de Viktor qui était devenu pour lui comme un deuxième maître. Il finit sa vie paisiblement dans la maison de campagne des parents de Viktor, choyé, entouré d’amour et d’affection.

032