Дневник Платона Сергеевича
30 декабря
Вчера, пока я сидел на старом стуле в арендованном офисе на Ленинском проспекте, ощущая запах дешевого кофе и кислого салата «Оливье» из угла, я понял, что Новый год близко хотя, как всегда, его не будет таким, каким его показывают в поздравлениях и сюжетах. Монтажники в соседней комнате клеят фейерверки на видеоряд, которых живьем никто не увидит. Клиент губернатор областного масштаба, громкий на словах, но скромный в делах опять не выучил поздравительную речь. Я уже устал поправлять текст: вся эта возня с «дорогие земляки» или «уважаемые жители», которые звучат так искусственно, что даже сам суфлёр зевает. Холодно, ёлка из Арбатского рынка стоит в углу, будто тайный наблюдатель. Мы опять выдумали трогательную историю про коммуналку, хотя мои родители, например, никогда не встречали Новый год в таких условиях, но кому волнительно важна картинка, не суть.
Я объясняю губернатору, что обещания должны быть атмосферными, человеческими ни слова конкретики. Главное создать ощущение, будто мы тут не работаем по отчётам, а как будто действительно живём этим городом. Я мастер по упаковке, не соловей. Люди хотят услышать про «дружную семью» и «светлое будущее», а не про реальные дороги и больницы, которые на бумаге выглядят крепко, но по факту выбивают из статистики любую радость.
Вечером подчищаю пресс-релиз: слово «рассказал» заменяю на «подчеркнул» пусть кажется, что глава региона философ, а не бухгалтер. Соседи ржут за стенкой обсуждают, кто споёт на корпоративе, а мне приходит сообщение от жены: «Ты придёшь к Костику на утренник? Он сильно ждёт». Всё стандартно: я пишу, что не смогу, у меня эфир, работа. Текст очередного поста к Новому году редактирую, чтобы даже намёка на слово «любимый» не осталось: губернатор не любит ни город, ни людей, он любит себя во власти и, если честно, тихие вечера с коньяком.
Я не считаю себя злодеем: просто я профессионал, который умеет делать людям праздник. Без моего монтажа общественная машина давно заржавела бы на честности. Ложь смазка, без которой народные массы начинают скрипеть.
31 декабря. За сутки до боя курантов
Проснулся: во рту пересохло, а в голове крутится «Мы многое сделали». Становится противно от этой фразы. Сообщение от жены голосовое: Костя репетирует стишок. Я нажал «ответить» и вдруг, неожиданно для себя, говорю: «Я скорее всего не смогу. Работа. Опять пропущу». Её ответ простое «Я знала». Без обвинения. Только усталость.
В дороге радио орёт про предновогоднюю давку. И вдруг по всем каналам диктор сообщает о странном феномене: люди по всей стране не могут лгать. Любая попытка выдать ложь судороги, сбивчивость речи. Власти просят сохранять спокойствие. Я матерюсь тут же понимаю: даже мое раздражение звучит слишком честно.
В штабе начался хаос. На экранах парад новостей. Журналисты не могут лгать, политики тоже заикаются, кашляют на ключевых словах, когда пытаются преувеличить или скрыть очевидное. Пиар-директор Марина Борисовна, остяклая как сметана, смотрит на меня: «Платон, объясни, что происходит». Я хотел бы сказать, что это пройдёт, но произношу другое: «Наш сценарий летит к чёрту».
Губернатор приходит: «Я же в записи буду». Я честно отвечаю, что вчерашний текст в записи тоже не получится попробовали: там, где фальшь, лицо странно искажается, запись ломается. Наступил запрет. Теперь говорить можно только то, что совпадает с правдой.
В переговорных адвокаты спорят: клиент-застройщик в прямом эфире вынужден признаться, что экономил на бетоне ради прибыли. Пиарщик его перебивает, но и сам срывается: «Бизнесу важна маржа, всё остальное театральные декорации». В сетях бренд-менеджеры честно пишут: «Нам всё равно на ваши чувства, у нас протоколы». Потом удаляют, но скриншоты уже разлетелись по чатикам.
В новостях президент на пресс-конференции старается уверенно сказать «я контролирую ситуацию» но может только «частично». Все замирают: в Кремле нет фальши, даже там.
Вечером собираемся в тесной комнатушке. На столе стопка старых обращений. Губернатор растерян, пиар-директор серая, тишина как в морге. Пытаемся собрать новый текст: никаких обещаний «каждому по квартире», инфляция рулит, души у народа болят. Говорим честно: «Я не поехал на аварию испугался толпы», «Я отчёты читаю по диагонали», «Дороги не починю за год», «Я хочу переизбраться боюсь потерять власть и охрану».
В конце внезапно звонит жена: «Ты придёшь?». На автомате отвечаю, как есть: «Нет, работа привычней, я боюсь говорить с вами честно».
Она молчит, потом: «Спасибо, что не врёшь. Костя всё равно расскажет стишок, я сниму».
Передо мной черновик обращения: голый, немонтажный текст исповедь. «Я не всё сделал», «Не могу обещать лёгкий год», «Мне страшно». Это не праздничная речь, скорее грустная правда.
Текст собираем по кусочкам: «Не всё из обещанного удалось выполнить», «Я понимаю ваши страхи», «Я буду говорить честно». Каждый раз, когда пытаюсь слукавить, язык взбунтовался приходится искать честную формулировку, не слишком болезненную.
Наконец, ночью, в штабе странная тишина. Никто не поздравляет, все по углам, читают соцсети. В них не возмущение, не восторг: «Посмотрим на дела», «Хотя бы не лгал», «Зачем портить Новый год правдой» кто-то благодарит.
1 января
Просыпаюсь разбитым. Везде салюты, а у меня в голове пусто. Марина Борисовна прислала сообщение: «Сын нарисовал монстра, я похвалила и ничего не случилось». Проверяю у себя: говорю, что рад поехать к теще язык не бунтует. Аномалия ушла.
Вскоре звонит заместитель губернатора бодро, будто ничего не произошло: «Платон, твой текст бомба. Нам поручено упаковать честность: бренд, ролики Всё на новый лад! Ты же мастер, справишься?». У меня в голове готовые варианты, но язык вдруг тормозит. В сердце лёгкий протест.
Вспоминаю взгляд губернатора в камеру: «Больше не буду делать вид» Вспоминаю Костика и жену. Мне не хочется обратно в этот маскарад, хоть он снова стал возможен.
Я отвечаю: «Могу несложно. Но вопрос хочу ли». Зам пишет: «Надо брать пока горячо». Я понимаю: теперь ложь это не просто инструмент для ритуалов, каждый раз возвращаясь к ней, я буду вспоминать, как звучит правда.
Наливаю чай, смотрю в окно двор, грязный снег, дворовый Барсик роется в пакете. Жена пишет: «Выходим гулять. Если хочешь присоединяйся. Без обещаний».
Пишу в ответ: «Я приду, если смогу. Не обещаю. Но хочу».
Работа ждёт, страна живёт своим ритмом, а я открываю новый файл: «Концепция честной коммуникации». В скобках «без обмана, насколько возможно».
Впереди неизвестность. Больше не могу бездумно сгибать реальность по штампам. И, может быть, это мой маленький перелом.
Рядом в новостях уже обсуждают «сутки искренности», политологи хотят превратить опыт в очередную технологию. А я просто ищу слова, чтобы они были не только по задаче, но и по совести.
На этот Новый год я потерял навык лгать и не могу, как раньше, представить, что это пустяк.
