Украденное счастье
Встретились они прямо возле покосившегося плетня законная жена Григория и та другая, которая, по всем теориям судьбы и народной справедливости, должна бы этой женой стать, но не стала… На дворе глухая русская зима, мороз такой, что без печки из дома и носа не высунешь, всё живое попряталось в избы.
«Бред какой-то и только!», мелькнуло у Татьяны Панкратовой, пока она всматривалась в румяное, довольное лицо своей вечной соперницы. А соперница, замечу мимоходом, и не догадывалась, что у Татьяны на душе тяжко. Звали её, разумеется, Акулина ну кому ещё Григорий мог сердце доверить?
Для Татьяны наш Григорий всегда был словно не с нашего села: просто живёт себе вроде простой, а кажется недосягаемым. И даже мысли не появлялось, что Акулина давно его жена, жена уважаемого Устинова, мать его детей и бабушка внучат. Сколько Татьяна себя помнит, всё ей, как ни странно, снилось, что по-настоящему всё в жизни сложится иначе, а ведь нет просыпалась, и лицо Акулинки та же, счастливая да тёплая, возле устиновских окон мелькает.
«Нет и нет хоть гром греми по улице! думала она каждый раз, завидев Акулину, не может быть, чтобы эта женщина жила по тому же закону, что и все на свете! Своя у неё, видать, судьба не просто чужая, а как будто с чужой ярмарки! Ведь если бы всё по справедливости было, никогда бы она не стала женой Григория. Ни его матерью, ни бабкой их внуков!» Но пуще всего было другое: кому ты докажешь свою правду? Никому, ни соседке Манефе, ни любимой кошке Мурке, ни даже себе самой! Любо кричи, хоть узелков на ворота навязывай никто же не поверит, не поймёт…
Кому-то судьба без рук-ног, глухоту-потерю голоса, а ей выдала вечную, никому не известную тайну, которую на всем свете знает одна лишь Татьяна Панкратова!
И вот Акулина топчется рядом в валенках новых, борчатке черной, пуховой шали, словно специально нарядилась для воскресного выхода: и вправду, сегодня же праздник! И у всех в Покровке знали Акулина никогда не ложится спать не умывшись простоквашей. Так и сияет белая, свежая, как творожок с рынка. А глаза, будь они неладны, так вообще на поллица круглые, да ещё чуть навыкате.
Ну как живёшь, Татьяна Павловна? Акулина, как всегда, прямо в лоб.
Да живу…
Во-о, и я теперь живая! звонко отвечает Акулина, вращаясь на одной пятке и показывая себя с разных сторон, будто товар на базарном прилавке.
Татьяна покосилась: ну и нарядилась, к воскресенью-то! Ведь все знают, если у Акулины шаль оренбургская надета, да валенки только с катка, значит сегодня праздник, а может и гостей ждёт.
И чего это ты, Татьяна Павловна, нынче к нам в Озёрный угол забрела? поддела Акулина, меряя соперницу взглядом.
Татьяна опешила:
Просто так, неопределённо пробормотала.
А пришла она на самом деле зачем три дня Григория не видела, вот и захотелось подглядеть сквозь плетень, не стряхнул ли он снег с занавесок в окнах. Душа, говорят, не на месте, пока не увидит.
После короткой паузы Акулина снова пошла в наступление:
Ну а мужик-то твой, Михаил, как живёт? Не слыхала ничего о нём давно.
Михаил… Да всё так же: мастерит на крылечке, чинит табуретки. Тихо всё, как в склепе при монастыре… Татьяна даже вздохнула с укором, а потом вдруг горячо выпалила: А Устинов-то как, Григорий Леонидович? Известный человек, хлопочет небось во всех делах?
Другую бы, поди, такими расспросами до белого каления бы довели и сраму не оберёшься: «Ах, вертихвостка! Всё к чужому мужику норовишь! Платья что ли не хватает ходить под окнами мельтешишь, всем на глаза лезешь!» так бы и накричала. А в Покровке бабы простых вещей не прощают, тем более жён замужних.
Но Акулина не из простых не огрызнулась. Только видно было: щеки её вдруг стали белее, а на глазах мокрые снежинки, что упали, быстро растаяли, словно и не было обиды.
И стоит Акулина красивая, нарядная, да ещё скандала не устраивает. И даже по-доброму спрашивает:
Так ведь, он у тебя почти ежедневно на заседаниях сельсовета, чего ж ты у меня про него выспрашиваешь?
А вот спрашиваю: три дня не видала! Сердцу неспокойно…
Что и говорить Акулина была в самом деле не зря женой Григория Устинова. Татьяне от этого мороз по коже, и вдруг так обидно, что Акулина даже скандалить не хочет.
Григорий Леонидович, невозмутимо продолжала Акулина, он всегда такой: в хлопотах, в трудах. Хоть в сельсовете, хоть дома, хоть огород копает. Скучать не его привычка. Такой уж человек, с каким и скучно бывает, и весело. Всё у него по работе, всё по правилам
А оно тебе не надоело, по жизни с таким всё в заботах, да с серьёзным лицом?
Да было, чего ж, скучновато иной раз! Молодёжь вся баловалась, а мы с Гришей по праздникам разве что на скамейке возле печки пересидим, поговорим, книжку почитаем
Ну и чего ж за него пошла, за такого-то?
Отец научил! кивнула Акулина. Сказал, мол, за умного лучше, чем за красавца-пропойцу. Поскучаешь в молодости, зато не плакать потом! Послушалась. И не жалею потом все знакомые просили у мужа совета, а я и рада: ни синяков, ни скандалов, ни пьяных выкрутасов, как у всяких Манькиных да Грунькиных
Блаженная жизнь, не женская вовсе! фыркнула Татьяна.
Самое что ни на есть женское! засмеялась Акулина. Да и благодарна я батюшке до смерти своей Потом другие уже локти кусали попусту поздно, замуж-то за него больше не выйти, успела только я! Куда уж там
И вот идут они, бок о бок, две лучшие покровские красавицы, как ни в чём не бывало, словно школьные подружки не разлей вода, и улица воскресная, хоть и безлюдная, да глазастая, с завистью на них смотрит.
Даже Татьяна, когда уж совсем отчаялась быть хоть немного счастливой, приобняла Акулину за плечо:
Ты бы меня, Акулина, в гости к себе в избу позвала, а? Ни разу ведь в гостях-то у вас не бывала!
Акулина аж споткнулась от неожиданности, но молча махнула рукой мол, добро пожаловать. Вот они и вошли через калитку, к дому Устинова, мимо приземистого крылечка, на котором зимой всегда надувы снега.
Изба у Устиновых как у всех: в углу красный угол с иконами и лампадкой, долгий стол, рядом печь с синей каёмкой. В комнатушке на лавках детская одежда, в качалке малыш, ползает стайка внучат, а сидит посередине устиновская дочка Лизка в пятнах веснушек, босая, беременная, шьёт, не глядя. Завидев Татьяну, только ахнула: «Вот тебе на! Зачем же Татьяна Панкратова к нам пожаловала?»
А рядом, в другой комнате, чудо для всей Покровки книжная горка с настоящими книгами за стеклом: не просто на тряпки, а настоящие, толстые, с золотым тиснением. Бывала Татьяна и в барском доме, где книг побольше, но с тех времён только память осталась…
Там, в Тамбовской губернии, была она прислугой полы мыла, воду таскала, а барчуку молодому глаза мозолила… Тот непременно пытался научить её грамоте, иногда черезчур даже рьяно, но однажды получил так, что с дивана слетел, и Татьянино обучение окончилось.
Затем перебрались они в Томскую губернию за лучшей долей, да там беда: брат Татьянин по дороге помер, и судьба круто повернула. Вот уж где могла бы всё по-другому сложиться, думала потом Татьяна. Но что утаишь-то?
Теперь, у книжной полки в избе Устиновых, снова защемило: ведь всё, что Григорий вычитал в этих книгах, ей-то не узнать! Он Акулине, поди, по вечерам рассказывает, а Татьяне не судьба вот так досада!
Акулина между делом и борчатку сняла, и валенки забросила сушиться, приглашает:
Раздевайся да присаживайся, как у себя! Книга никому не мешает, с мужем хоть всё в порядке да слава Богу…
Тут распахивается дверь, и в кухню ломится Барин, их местный пёс мокрый весь, хвост как сосулька:
А, вот ты негодяй! сердится Акулина. Пошёл вон!
Но Барин даже ухвату не страшится трясётся весь и воет жалобно, будто беду чует…
А хозяин где? тут же тревожно спрашивает Татьяна.
Да в лесу ещё с утра, отмахнулась Акулина, на Мирошке уехал. С его-то удачей… не пропадёт.
Татьяна нагнулась к Барину шерсть забрызгана тёмным… Провела рукой: кровь!
Не его, не Баринова, нигде пореза нет! шепчет.
Да мало ли что… Может, ухо оттяпал кому?
Да не собачья эта кровь…
Может, Григория Леонидовича… всхлипнула Татьяна, сама испугалась сказанного.
На Акулине вся белизна лица спала: только и сказала не поверю! Войну прошёл, кости целы, а то тут в лесочке беду найди да ну!
В окно снег, снежинки как по стеклу слёзы текут… Лизка выскочила, иголку уронила:
Беда! Собака чувствует что-то с батей!
На ком папка уехал?
На Мокошке, а все остальные кони не пойми где! лапочет Лизка, чуть на слёзы не сорвалась.
Барин руками машет ведёт куда-то, просит…
Сейчас! скомандовала Татьяна, хватая упряжь. Лиза, дуй за конём, запрягай, поедем искать! Барин покажет дорогу…
Только кобыла одна пригодна, и то, кособокая, чудо что не упала куда едешь? Михаил муж Татьянин только пальцем у виска покрутил:
Куда понеслась?
А надо! Отвори ворота!
***
Нашли Устинова наконец на лесной опушке. Белый как полотно, язык еле ворочает:
Кто тут?
Я! Татьяна аж прослезилась: жив, слава Богу!
А Мокошка… неужели и вправду?
Мертва… отвечает Татьяна, едва удерживает слёзы.
Как тебя угораздило, Григорий?
Волки, тяжело вздохнул, одного пристрелил, остальные метнулись… А сам порван, вон, правую ногу…
Татьяна заботливо уложила его в сани:
Сейчас я тебя к себе заберу! Пусть весь свет говорит, что хочет!
Ты, Татьяна, в уме ли? Мне и думать нельзя!
Нельзя, то нельзя! Сколько можно вашего этого «нельзя»? Всё! Мой будешь буду сестричкой милосердия! Вот так!
Пока они ехали, по просёлку, Барин впереди забегал, гавкал. И вдруг галопом к ним подъехал Шурка, зять их:
Ба! Кого везём? Куда батя?
Из беды вытаскиваю!
Шурка узнал тестя, кинулся за помощью, стал перетаскивать Устинова в другие сани. Татьяна сидит, смотрит ему в след.
А мне что делать? Мне как быть?
Устинов простонал, опять кровь пошла.
Шурка развернул санки, погнал к дому ни слова больше не сказав Татьяне, ни взгляда не бросив.
Татьяна осталась на просёлке зима, сугробы, да глазастое покровское небо да луна, как всегда, в стороне…
