Украденное счастье
Знаешь, как странно иногда жизнь сталкивает людей. В тот день случилось так, что Татьяна и Акулина встретились нос к носу в тесном проходе между двумя деревянными заборами в родной Вятке, на самой окраине, где зимой даже ветер стесняется ходить по улицам. Стоял жуткий мороз, солнца не было и в помине, вокруг ни души. Все попрятались, сидят у печек, только дымки из труб стелются, да скрип снега редкий раздаётся.
Татьяна, всю дорогу греющая мыслью, будто всё происходящее дурной сон, уставилась в лицо Акулины, пытаясь разгадать, чувствует ли та хоть что-то. Но нет, соперница о её муках и не знала. Акулина эту боль не носила.
А Григорий он всегда был будто где-то далеко, недосягаемо. Казалось Татьяне, ну никак ей не быть на месте Акулины ведь это непостижимо и нелогично: ну как? Жена Григория, мать его детей, бабушка внуков! Но во сне постоянно приходил покой где этой беды не было, где всё, как тебе хочется. А в жизни только беспокойство.
«Нет, не может она быть его женой, нет и нет! крутила Татьяна у себя в голове, завидев Акулину издалека. Какой такой закон её женой сделал? Она чужая для этого!» Но в этом и беда: кому расскажи не поверит, не пожалеет так, как сама себя жалеешь. Никому и не докажешь, хоть кричи хоть молчи, хоть по воде ходи, никто не услышит, никто не поймёт. Лишь у одной Татьяны Панкратовой тяжёлый этот груз висел на душе.
Бывает же, что люди родятся немыми, безрукими, безногими, но то видно хоть другим. А Татьянина тайна была только её, горькая и немая.
Акулина между тем стояла на снегу при полном параде, в чёрной шубке с белой шёлковой оторочкой, пуховой шали, валенках новёхоньких видно, праздник. Лицо белое-белое, чуть круглое, как у всех у них в Покровке слухи ходили: мол, не ложилась никогда спать, не умыв личико простоквашей.
Ну ты как, Татьяна Пална? спросила она неожиданно просто. Голос ровный, как родниковая вода.
Да… живу, как есть, промямлила Татьяна.
Я тоже вот, видишь, жива! и повернулась то влево, то вправо, словно подкрепляя слова. Жива!
И в тот момент у Татьяны словно током стукнуло: воскресенье ведь! Забыла, а Акулина вся как праздник, от головы до пят.
И как ты в наш угол пожаловала? Куда путь держишь?
Вот ведь радость какая в Озёрный угол она просто так зашла, три дня Устинова не видела, захотелось взглянуть, занавесочки его узреть, убедиться, что жив работает.
Смотреть Татьяна прямо не решалась, а вот Акулина мельком глянула в свою ограду, потом опять спросила:
Куда тебя несёт-то?
Просто виновато ответила Таня.
Акулина, улыбнувшись, кивнула:
Муж твой, Михаил, жив-здоров? Что-то давно не встречала.
Да жив, с тяжёлым вздохом произнесла Татьяна, всё мастера в доме: то крыльцо справит, то табуретку. Мужик он тихий, каких не часто встретишь. Про него и не услышишь ни скандалов, ни бед…
И тут решилась Татьяна спросить громко, отчаянно:
А Григорий Леонидович-то как живёт, Акулина? Всё трудится, заботится?
Любая другая баба в деревне уже бы вспыхнула, крикнула: «Ах ты, коза! С моим мужиком по ночам шепчешься, под окнами бродишь? Ты чего удумала при живом-то своём?!» Всем бы уже язык чесался осудить, не простили бы женатой, а вдовы и те не позволяли себе такого.
Акулина же только чуть брови нахмурила, а на щеках снежинки растаяли, как слёзы, смыли её обиду, и стояла она мирно и спокойно, красивая, добрая, праздничная.
Он у тебя ведь каждый день в сельсовете, что ж ты спрашиваешь? мягко сказала она.
Три дня не видела его…
В Акулине была своя сила не грубая, а женская, настоящая. Потому и стала она женой Григория. И от этого Татьяне становилось только горше. Ей даже хотелось, чтобы Акулина вспылила, покричала бы, обругала её хоть чуток
Он как был в трудах, так и остался, спокойно сказала Акулина, всё ему надо: то сельсовет, то комиссия какая. Был бы день без дела не насидел бы себя.
А не скучно с таким-то? Серьёзным, вечно занятом?
Акулина только посмеялась, вздохнула и, словно бы про себя, объяснила:
Покойный отец научил, за него и вышла. Поскучала малость, а потом поняла моё счастье. Другие что? Как услышишь, у кого ругань, у кого пьянка, да синяки у бабы… а у меня спокойно. Пусть без праздников зато надёжно. Вот и заслужила.
Так за что же ты его тогда полюбила, если скучно?
Как тебе объяснить, Таня?.. Не теперь, не так этот вопрос решается. Вышла сердце подсказало, да отец был не глупый… Спасибо ему! А теперь и давай знай, у кого что да как.
И вот, слушая её, Татьяна только больше жалела о своём молчании. Акулина ведь как была первой невестой в Покровке, в золотых пуантах по праздникам щеголяла, так и пронесла свою гордость сквозь жизнь никому каблука не уступила. А Татьяна так и осталась босоногой, без возможности сказать: «А я любила его, Гришику…» Не сказала и не получилось её счастья.
Дошли они до дома Устиновых, Акулина за калитку взялась, щеколду продёрнула, ремешок кожаный с узлом. Вошли. Дом как дом просторная кухня, скамейка, иконы в углу, печь с голубой каёмкой. В главной избе не так уж чисто но уютно по-своему: детские вещи на полу, ребятишки возятся, их мать Лиза, рыжая-полосатая, с иголкой в руках, воротник к полушубку пришивает. Гостя увидела, кивнула: что, мол, за напасть такая, зачем в доме Татьяна Панкратова?
В соседней каморке книги, что большая редкость у нас, только в особых домах такое найдёшь. За стеклянной дверцей горки томики в ряд, настоящая библиотека, не у каждого помещика столько было.
Татьяна всегда книги любила в барском доме ещё, девочкой когда горничной была, там воды наносит, полы помоет а молодой барин потом рассказывал ей, учил грамоте. Читали вместе и книги те казались безмерными, как жизнь. Но барчук попытался по-своему «дружбу» навязать, она оттолкнула и ушла и на том всё оборвалось. Потом с братом уехали в Сибирь, он по пути заболел Вот так и осталась у неё тоска по прочитанному недочитанному.
Глядит Татьяна теперь на книжную полку у Устинова и ревность, и зависть на сердце: он всё почитал, он всё понял, а она нет. Почему делиться не хочет? С Акулиной, наверное, делится. Вот если бы ей кто дал учиться, она бы всеми руками!..
Акулина сбросила с себя шаль, валенки они чуть влажные уже были кинула сушиться на печь.
Раздевайся, говорит Татьяне. А сама кивает на горку с книгами: «Пусть читает пусть будет. Хоть бы кто у меня начитал столько радость была бы!» А другие, мол, давно сожгли бы всё, чтоб мужик книжками не баловался.
Татьяна присела на прилавок, катанки сняла, в сенцы их забросить хотела, а тут вбежал Барин пёс ихний, огромный, пятнистый, весь обсыпанный инеем, хвост сосульками, глаза тревожные.
Ты чего, проклятый! заворчала сразу Акулина. Порядка не знаешь?
Барин на этот раз лёг у порога, весь дрожит, воет жалко, глаза мокрые, будто плачет. Татьяна к нему нагнулась кровь на лапах, на шерсти пятно.
Кровь это, Акулина! шёпотом сказала Татьяна.
А что такого, отмахнулась Акулина, мало ли где подрался зверюга. Он у нас боец: кому ухо откусит, кому лапу прокусит…
Это не его кровь, ран нет. Чья же, если не Баринова? испытывающе спросила Татьяна.
Да что ты драму разыгрываешь? Чья ж? Акулина вдруг стала сердиться. Может, Григория Леонидовича Татьяна не выдержала, всхлипнула, прикрыв лицо.
Тут Акулина не вынесла:
Ну всё, гостюшка дорогая, напугать меня стараешься, да? Надоело! Ругнулась, ушла в комнату.
Вдруг Лизонька выбежала, испуганная, с иголкой. Беда, Татьяна Пална! Собака чует что-то с батей стряслось, не иначе.
На ком, Лиза, ушёл твой отец?
На Мокошке, на новом коне больше и нет в хозяйстве лошадей
Рыдая, Лиза стала объяснять, что не к кому кинуться, коней у них все заняты а на беду другого и не выходит!
Тогда Татьяна пулей вылетела из избы.
Прошёл час, вышел Михаил Татьяна уже впряжёт кобылу, Барин скачет, мечется. Михаил осторожно спрашивает:
Куда собралась-то? Вон темно ведь скоро
А надо! Открывай ворота!
***
В лесу, когда Татьяна наконец нашла Устинова, он показался ей белый, как снег, только губы шевелятся:
Кто тут? спросил тихо.
Я, Татьяна.
Конь мой, Мирошка, он хлоп живой был, что теперь? только спросил про лошадь.
Мирошка уже всё прошептала Татьяна, опускаясь на колени. А ты сам как, Григорий?
В двоих стрелял, остальных зверей погнал пальцем указал на волка, кровь ещё по снегу, ещё один след в чащу пошёл.
Татьяна дотронулась, дрожит вся, но ещё шевелится в ней злость и жалость почему не с ней он, почему всю жизнь нельзя, нельзя, и опять нельзя?
Как увезти тебя? спрашивает тихо и зло. Неужели и после такого домой к себе уедешь?
Куда ты, Татьяна
Я сама поведу, сама дотащу, чтоб только мои руки уговорить вот так я тебя выхожу! Я теперь милосердная сестричка, и хоть что мне скажут люди, главное ты теперь мой, вот и всё.
Татьяна, ты даже голос у него слабый. Не положено мужья, жёны
Всю жизнь играем, нельзя да нельзя! Я теперь беру тебя как своё. Скажут люди объясню людское, каждый поймёт, а ты не смыслёшь и пусть не смыслишь.
И едут они к Татьяниному дому: снежная кромешная тьма, Барин впереди.
Вдруг вдали ещё кто-то то был Шурка, зять Григория.
Свои? спрашивает.
Барин, первый, бросается к нему, лаем встречает.
Григорий молчит, Татьяна тоже.
Кто?..
Я только и выдавит Устинов.
Ты, Татьяна Пална? С батей откуда едешь, с какого места?
Из беды вывожу шепчет Татьяна.
А Мирошка где, батя?
Ко всему пришёл конец коню… Григорий стонет, перемещается в шеркины сани.
А Татьяна так и осталась одна, едва успев крикнуть: «А как же я? А как же я?..»
И всё. Поехали. А домовые окна встретили их ледяным светом луны и звоном печных заслонок.
