7 октября
Сегодня был тяжелый день. Я до сих пор не могу отпустить это чувство обреченности, что поселилось внутри с того самого момента, когда мы приехали забирать маму из её старого дома в Подмосковье. Её голос дрожал, когда она в который раз повторяла:
Я никуда не поеду Это мой дом, и я не брошу его, отпустите меня, пожалуйста
В её глазах стояли слёзы, и я чувствовал какую-то собственную беспомощность. Как объяснить, что не смогу быть рядом так часто, как хотелось бы? Я же каждый день работаю в Москве, а Марина таскает её по поликлиникам. Просто невозможно ухаживать, когда ты живёшь в два часа езды от деревни.
Помню, как после её перелома ноги я всё лето проводил в родовом доме, оставив работу из-за неё. Тогда она иногда тайком плакала, но без меня и шагу бы не сделала. Я думал, что теперь смогу сделать ей капитальный ремонт, чтобы она могла жить в привычных стенах. Но ударил инсульт. Для новых обоев и плитки больше не осталось смысла нужно было везти маму к нам в город.
Марина собирала для неё кое-какие вещи, перетряхивала шкафы, спрашивала про халаты и старые платки, а мама будто смотрела сквозь неё только за окно, куда осенний ветер подбирал золотые клены и рябину на дворе. Я видел, как она цепляется рабочей рукой за онемевшую, будто надеялась вернуть ей жизнь. Мне больно было смотреть, как она медленно теряет себя.
В небольшом посёлке, где прошло все её детство и шестьдесят восемь лет жизни, не осталось почти никого. Мама всю жизнь работала швеёй: сперва в местном ателье при ДК, потом на дому, а потом и этого не стало только огород и хозяйство, которые держали её на плаву. Теперь прощаться с привычным укладом и переезжать в хрущёвку на окраине Москвы
Марина всё пыталась её накормить, а мама ни за что не хотела есть максимум пару ложек каши. На кухне стояла дежурная тарелка с холодной запеканкой, которую она даже не тронула.
Каждый день всё повторялось: я пытался уговорить, Марина сердито отодвигала от себя тарелку. В комнате стояли эспандеры и стопка лекарств на прикроватной тумбочке. Только я заставлял её делать упражнения, иначе бы она и не пыталась
Я садился рядом и спрашивал:
Мамочка, что же ты хочешь? Скажи всё сделаю.
Она тоскливо улыбалась:
Лёшенька, я домой хочу Боюсь, что больше не увижу этих стен.
Я глотал комок в горле. Но сейчас зима, маршрутки не ходят, Марина одна не справится, а дом нетоплен. Я упрашивал: «Давай хотя бы до весны»
Она только кивала рассеянно, но я уже понимал, как ей тяжело.
12 октября
Сегодня из клиники снова неудачная новость Марине не удалось забеременеть через ЭКО. Когда врач сказала: «Вы уж извините» Марина схватилась за голову и только просипела:
Ну почему?! У всех получается, а у меня столько попыток и всё впустую Почему?!
Мне было не по себе. Мама в это время проходила очередной массаж ей скоро нужно было возвращаться.
Врач тихо объясняла: надо перестать нервничать, дело во внутреннем стрессе, организм не выдерживает. А Марина, бедная, в сердцах выговорила всё, что наболело: что работает из дома круглосуточно, чтобы оплатить бешеные суммы за процедуры, что ухаживает за мамой, терпит её капризы и неисполнимые просьбы. Потом вышла в коридор и заплакала.
Я сел рядом и обнял её за плечи.
Прости, Лёша Я не хотела обидеть твою маму. Я просто не выдерживаю. Я не могу смотреть, как она угасает, не могу возвращаться домой с пустыми руками, после каждой неудачи
Я не мог сказать ничего утешительного, только держал её за руку.
Несколько минут мы сидели рядом, потом она встала, поправила кофту и сказала: «Пойдём, надо маму забрать, она не любит эти больницы»
15 октября
Врач, Иван Григорьевич, сухонький, с побелевшими бровями и в круглых очках, отвел меня в сторонку.
Алексей Павлович, вздохнул он, за месяц никаких сдвигов нет, говорить честно Всё было не так безнадёжно после инсульта. Она не пила, не курила должна была пойти на поправку. Но видно, не хочет Глаза потухли. Она словно утратила желание жить.
Я кивнул, хотя и сам давно это замечал. За пару месяцев мама похудела, стала тихой, совсем перестала интересоваться чем-либо, только уныло смотрит на осеннее небо сквозь стекло. Ни книг, ни разговоров, ни даже радио теперь не включала.
Врач еще добавил, что, может, дело в нарушениях после удара, но я понимал здесь не дело медицинское, а душевное.
2 марта
Марина позвонила мне днем с тревожным голосом:
Лёш, если можешь, отменяй командировку. Маме совсем плохо. Я боюсь, ты не успеешь, сказала она с треснувшим голосом.
Я помчался домой. Теперь мама почти не вставала лежала, уставившись в одну точку. Музыку не слушала, пластинки отца (он был до пенсии школьным учителем музыки) пылились в углу. Ела только молоко, хотя раньше морщилась, что «магазинное, не как в деревне». Теперь только его и просила.
Всю ночь я просидел с ней. Утром мама сказала:
Ты знаешь, чего я хочу. Я тебя просила
Я пообещал, сжал её руку.
На следующее утро я посадил её в машину, и мы поехали в деревню через таящий снег, по весенней каше, но доехали. Я вынес её во двор, посадил в коляску. Щёки у мамы розовые от прохлады, и глаза светятся счастьем. Она смотрела на своё покосившееся крыльцо, на клёны вокруг, на старый сад, а на лице наконец появилась улыбка. Она дышала полной грудью, а по щекам катились слёзы счастья.
За ужином она впервые за долгое время что-то поела. Вечером долго сидела на лавке перед домом, улыбалась А ночью её не стало. Мама ушла, будто во сне, с этой же улыбкой на губах.
Мы с Мариной взяли отгул, погребли её, привели дом в порядок Мне хотелось остаться здесь, вдохнуть деревенский воздух, с которого всё начиналось.
Перед самим отъездом Марина вдруг побледнела, потом неожиданно убежала в туалет. Вернулась растерянная, в руке тест с двумя красными полосками. Она всегда возила их с собой, но не верила уже. А тут две полоски!
Это твоя мама нам помогла, Лёша улыбнулась она сквозь слёзы. Это Светлана Петровна
Я посмотрел вверх, на чистое, безоблачное небо, крепко обнял жену. Такую весть нам подарила мама. Её последний, самый дорогой подарокМы стояли молча на опустевшем дворе, среди влажной наползающей тени от старых рябин, под самым весенним небом, где первая звезда тихо затеплилась, словно чья-то заботливая душа зажгла огонёк в окне, чтобы мы не заблудились в темноте. Я вдруг остро почувствовал, что ни один дом не уходит он живёт в нас, как память, как укоренённое тепло. Всё то, что казалось потерянным и не вернуть возвращается по кругу, лишь немного меняясь.
Марина прижалась ко мне впервые за долгие месяцы её глаза смотрели светло и спокойно. Мы вдвоём смотрели на мамино окно, где, казалось, ещё дрожит невидимый силуэт. Я представил её лёгкие шаги по скрипучим половицам, тихие разговоры по вечерам, запах испечённого хлеба всё это теперь согревало нас, не давая замёрзнуть ни сердцем, ни памятью.
Я думал: вот наступит лето, зацветёт малина у ворот, в доме закричит новый голос. Я смогу научить сына или дочку, как правильно сажать картошку, где зреют лучшие груши, как встречать рассветы в деревне, которую так любила мама.
Марина взяла меня за руку и, тихо улыбнувшись без слов, как мама умела, кивнула в сторону крыльца: «Пойдём домой».
И я понял: наш новый дом начинается здесь, с этого крыльца, с памяти и любви, с двух полосок и золотого света окна, где всегда кто-то ждёт.