Тридцать зим прожил старик Андрей Сапегин в одиночестве на отрогах Саян, пока его дом не нарушило странное явление: морозной ночью, среди неистовства бурана, в двери его почерневшей избы постучало десять русских женщин сосланных казачек, изгнанных за что-то, о чем потом говорить не хотели. Тридцать зим и триста ночей он слушал только завывания ветра, разговаривал лишь с листвой вековой ели и тенями от печной сажи. Последним человеком для него была Марфа. С тех пор, как похоронил её на ближней возвышенности, никого не впускал в свой мир.
Когда первый стук прервал жуткое затишье, Андрей подумал ветер налегает на ставни или, может, ловко ломится сук. Но повторилось всё точно, по костяшкам. По-человечески. Он замер, чувствуя, как по костям давит непривычная дрожь. Обычно он хватал ружье, дверь не открывал без грозы последний гость ушёл отсюда с свинцом в бедре. Но эти стуки не были угрозой это была мольба.
Он неспешно отворил дверь: снаружи стояли десять, закутанных в промокшие платки и шали, лица острые от голода, волосы заледенели. Первая женщина, босая, говорила не по-русски, голос был ледяным, под полой шали прятала Андрей не знал, ребёнка или рану. Слова непонятны, но он понял главное. Он отступил в сторону. Женщины проходили мимо молча, не поднимая головы. Самая младшая лет пятнадцать, старшей могло быть больше пятидесяти. Другая на кого-то опиралась, кто-то едва плёлся, у всех молчание было покрепче календарей и наказаний.
Он подбросил дров в печь, снял ружье с плеч, не тревожа гостей расспросами, не тревожа себя речами. Маленькой дал кружку кипятка дрожали руки так сильно, что едва не пролила. И только когда двери снова стянула к себе метель, Андрей почувствовал, как в промёрзшей избе появилась трещина по ту сторону вечного холода, где мог высечь только ледяной ветер, просочилось нечто невозможное тепло.
Ни имён не было в ту ночь, ни слов. Всё было старым боль, страх, усталость. Андрей отдал свою кровать женщинам, лег у двери, разомкнувшись только с ружьём не от страха их, а от ужаса перед тем, что могло преследовать их по белой пустоте. Что ж могло выгнать десяток казачек в метель, босых, без мужчин, без оружия?.. Утро не принесло тишины снег только затолкал мир за мутную грань. Андрей смотрел, как спят женщины все непривычно тощие. У босой набухли ноги. Он порылся в сундуке Марфы, нашёл мазь, шерстяные носки, шарфы. Тут заметил, что у босой под платком маленький свёрток не плачет, не шевелится. Он не тронул просто положил мазь у огня. Вечером мазь уже была использована.
На следующее утро женщины стали отогреваться, но ни одна не улыбалась. Только когда босая указала на ребенка и на потолок, шепнула через боль: «Агафья.» Андрей кивнул, указал молча на себя: «Андрей.» Остальные следили молча. Но что-то разжалось, как лед, что обнимает реку весной.
В последующие дни он починил амбар, натянул новые тряпки на щели окон, поднакинул дрова. Уже не только в избе освобождал место, а и в душе. Не спрашивал, сколько они останутся, просто делал своё дело кормил печь, чинил крышу.
Через четыре дня впервые одна заговорила. Старшая с шрамом через всё лицо, каменными глазами. Назвалась Дарьей. Русский язык был коряв, но рассказ как сталь. Деревню их сожгли, пришли солдаты, не щадили ни изб, ни младенцев. Оставшихся сослали, запретили возвращаться к дому только убегать, не обороняться. Шли много дней, троих похоронили ниже по склону, слёзы берёг мороз. Не осталось у них иного выбора, как встать у дверей одинокого мужика. Он вышел во двор, зарезал козу, сварил похлёбку, накормил до тех пор, пока не дрожали больше от голода.
Вечером Андрей вынул большую, толстой кожаной обложки Библию перелистывал страницы для звона, что наполняет тишину, не ищя смысла. К нему подсела Агриппина младшая из всех, с большими, сумеречными глазами; гладила пальцем корешок, задержалась на его плече: «Здесь спасение.» Прикосновение, возможно, означало больше, чем слово. В доме воцарился покой, хоть никто не надеялся на мир.
Женщины быстро пошли на поправку. Агафья, младенец Агафьи Варя наконец-то закричала. Это был хороший знак, говорили старшие. Андрей сколотил новую печку с духовкой, женщины пекли хлеб, смеялись впервые. Пожилые учили хозяйству, молодые колоть дрова. Агафья начала улыбаться. Но знал Андрей тишина обманчива.
Через несколько дней обнаружили следы у опушки сапоги, конские копыта. В ту ночь Андрей не лег спать смазал ружье, просидел на крыльце до рассвета. Агафья с ребёнком подошла, он кивнул в сторону леса: «Смотрят» Она не спросила, кто понимала.
Потом следы подступили ближе. Не только у леса прямо к сеновалу. Андрей не удивился такие любили наводить страх, надеялись остаться безнаказанными, ведь у него старика только десять ослабших женщин и дети. Позвал Дарью, Агафью, показал след «Нас наблюдают. В следующий раз могут попробовать подойти ближе.» Не для страха, а для правды говорил.
Дарья стиснула зубы, Агафья прижала Варю крепче, но ни одна не предложила бежать. «Или стоим, или исчезаем», сказала Дарья. «Будем готовиться», ответил Андрей. Он укрепил ставни, дровами заслонил окна внизу, поставил растяжки в сугробы не для зайцев, для сапог. Женщины точили ножи, готовили воду и вёдра на случай осады.
Дежурили по очереди. Андрей сидел у двери, ружье на коленях, слух как струна. На этот раз не снилась Марфа снился снег, темные тени, блики в окне.
Как-то утром вместо упрятанной в сенях тишины запахнул пожар. Коптильню вспыхнули всё, что коптили неделями, погибло в огне. Под соснами стояли три всадника, ни слова, только махнул один рукой, развернул коня. Они не скрылись оставили метку: «Мы знаем, что вы здесь. Мы придём.»
Дарья прокляла их сквозь зубы. Агафья плакала не от страха, а от ярости. Андрей посмотрел на неё, потом на Варю: «Это просто начало.» «Позволим задавят.» Так и решили стрелять не первыми, но на поражение.
Он учил женщин заряжать ружье, дал Агафье револьвер, три патрона. Только если припечёт, но не промахнись. Она кивнула.
Сутки никто не наступал. Два дня был запах гари, коптильню так и не потушили. Агриппина тихо плакала за сараем «Хотели испугать» «Получилось?» спросил Андрей. «Нет, просто грустно», ответила она. «Грусть не слабость», сказал Андрей.
Новое испытание Варя слегла с жаром, хрипела, капризничала. Агафья умоляла Андрея спасти дочку. Ни лекарств, ни водки, но он сварил кору ивы, растер сосновую живицу, поднёс пар. Утром жар спал надежда вернулась.
В сумерках во дворе появилась стрела с обсидиановой стрелой, московитская, но не их рук. Дарья побледнела «Эта артель нас ненавидит. Считают, что мы их предали. Теперь и они следят за нами» Больше они были не нужны никому. Андрей кинул стрелу в печь.
Агафья села рядом, едва касаясь его руки. «Ты уже спас нас один раз», прошептала она. «Я просто открыл дверь.» «Ты открыл сердце». Он не ответил. В ту ночь Андрей, впервые за годы, молился не словами, а дыханием за них, за надежду.
Вдруг за избой послышался шорох мальчик, лет двенадцати, в старом армяке, почти призрак. Молча положил на крыльцо связку вяленого лося и исчез. Андрей отнёс мясо в дом, все молчали не силу, не опасность, а испытание. Мясо не тронули ждали, не ловушка ли.
Следующим утром новые следы не только от мальчика. Пятеро, может шесть, кружили избу по дуге. Подкрадывались, ощупывали оборону. Теперь это было кольцо. Андрей не говорил лишнего, просто налил чай, стал ждать.
Вечером у огня Татьяна нашла перо, длинное, серебристое, не воронье, не здешнее. Сожгли на всякий случай.
Ночь прошла настороженно огонь не гасили. Пели, то древний псалом, то казачью колыбельную, то детские напевы из Саратова. Варя спала в корзинке, прижавшись к Марии. Несколько часов дом казался домом до тех пор, пока в ночи не раздался женский крик. Холодный острый голос появляется и исчезает. Андрей мгновенно понял ловушка, но Агафья уже кинулась к двери. Андрей схватил её за плечо, «Выводят». Но по глазам а вдруг правда Крик повторился.
Решение принято Андрей на улице, один. Следит за укрытиями, нащупывает стволы. Вдруг видит женщина, босая, губа разбита, вся в рванье. К ней летит стрела. Схватил женщину, повалил за камень. Вторая стрела упала рядом. Андрей выстрелил уронил тень, оказался мальчишка. Пожалел, не разозлился. Другие фигуры не вышли. Он поднял раненую, втащил в дом. Звали женщину Татьяна. Она еле выговорила: «Братья» и скончалась два часа спустя. Андрей похоронил её в морозном снегу у коптильни, свой крест воткнул в землю. Никто не молился вслух, только стук лопаты, только дыхание.
На следующее утро на ступенях нашли ещё один свёрток младенец, белое перо. Послание ясно. «Калась», сказала Агафья, «мы назовём её и вырастим.» Та ночь прошла тихо. Трое суток никто не тревожил: ни стрел, ни следов. Тишина была тяжелей любого крика.
На четвёртый день в лесу снова услышали голоса нарочито небрежные, чужие. Через окно видны были силуэты десятки фигур с факелами, в центре чернеющая фигура старого казачьего атамана, с белой шкурой и алым лицом Андрей понял изба не выдержит осады.
Утро будто на войне: ночи не было, ружье стерто до бела, в избе тишина женщины у печи, двое младенцев в корзине, головы на плечах друг друга. Андрей вышел, пристально вглядываясь свежий след под снежной коркой. Снова растягивают кольцо, снова тестируют. Поклонился над могилой Татьяны перо на кресте, темное и колючее.
Женщины уже на чеку, собрали малышей. «Пробуют, смотреть сколько выдержим», сказал Андрей. «В какой момент сдадимся?..» переспросила Агафья. Поутру развернул карты: склоны, овраги, тропы. «Пора думать о пути отхода.» «Опять бежать?!» возмутилась Дарья. «Я прошу не о бегстве, а о жизни», устало сказал Андрей.
Через несколько дней солнце дало в ладонь первую капель. Андрей устроил новые ловушки, развесил по кустам проволоку, под корни воткнул шипы, банки, старую жесть. В ту ночь снова зажглись огни кольцо факелов, больше сотни, по склону.
На рассвете под камнями Татьяна нашла мальца, лет шести, босой, истерзанный, на спине следы кнута. Его отогрели, накормили. Ни слёз, ни слов, только тупая настороженность. В ту ночь Андрей видел сон как изба горит, женщины бросаются с ножами, кричат дети, в пламени стоит атаман
Проснулся от крика Кались лихорадило, кожа горела, просила воды и коры. Понятно дорога к реке в два километра вся под прицелом, но Андрей решился «Я пойду». «Это смерть!», сказала Дарья. «Только я понимаю их сигналы», твёрдо сказал Андрей. Взял флягу, ружье, быстро ушёл в туман.
На реке столкнулся с тремя угрюмыми фигурами ни сразу, ни со злом: предложили связку трав, чётки, для младенца. Он принёс лекарства в дом. Варя пошла на поправку.
Утром мальчик называл себя Петя. Калась сестра. Вечером Андрей собрал всех мы остаёмся. Никто не спорил: впервые их было больше, чем одиночество.
Вскоре снежная тишина сделалась плотной и пугающей. Никто не подступал. Андрей и Петя ходили по гребню, следили не за врагом, а за затишьем. Женщины обзавелись домом стали готовить новые тулупы, солили белку и яблоки, растили посевы. Дети ползали, смеялись; в этот смех проникали лучшие ноты весны.
В тот вечер на крыльце показался человек: в поношенной чёрной шапке, с раной на ноге «Зовите меня Антон Данилович». Некогда был земским писарем, теперь нищий странник. Никто его не гнал предложили угол, хлеба и чай. Он срубил дров, подчинил крышу, учил Петю точить топор.
Через пару недель на крыльце появилась темная, сломанная стрела. Андрей молча поднял: «Они близко. Скоро начнётся». Женщины не испугались стали вместе варить смолу, точить копья.
В пятую ночь поднялся сильный лай собак. На склоне факелы. Из кольца вышел вожак в мехах тот самый, из сна. «Вы приютили предательниц. Дети и женщины мои!» сказал он. «Забирайте», ответил Андрей. «Только через меня». «Это возможно», улыбнулся вожак. Он ушел, а Андрей не спал крепил двери, доливал масло в лампу.
Когда начался штурм, Андрей и Антон держали двери, женщины уносили детей в погреб. Кричали, стучали, метали копья, но ни один не прошёл: Дарья запустила нож в горло одному, Агафья проломила голову другому. Петя защитил Антона, мальчик не дрожал от страха. На рассвете изба стояла, пусть и сожжённая.
В течение недель лечили Антона он не жаловался, женщины не плакали вслух, пока не стих ветер. Только тогда, когда малыши спали, позволяли выйти слезам не горю, а облегчению. «Вы справились», сказал Андрей. Но видел, как Петя ночью сидел молча, стискивая окровавленный нож.
«Ты не убийца, сказал Андрей мальчику, ты защитник.»
Весной стали строить новое школы, амбар, загоны для коз, коптильню. К детям пришли ещё 15 ни у одного не было ни отца, ни матери, только судьба. Когда вошли, в доме уже ждала еда, тёплая протопка и постели. Старшая девочка Саша после еды долго смотрела на Андрея: «Это не то, что мы думали. Здесь теплее.» «Здесь то, что надо. И это главное», подарил ей он тонкую улыбку. Никто не спрашивал, откуда эти дети всё было ясно и так.
Дни бежали в делах кто копал, кто учил грамоте, кто колотил лёд с крыши, кто пел песни. Андрей смотрел с крыльца, чувствуя, что грусть уступает место чему-то иным семье.
Вскоре на базар в село отправили повозку за мукой, мылом, солью. Дети радовались лентам, рассказывали друг другу сказки. Народ сторонился Андрея всё вспоминали молчуна с гор, жену его, что умерла в ту февральскую вьюгу. Теперь удивлялись: за его спиной ходят дети и женщины, сбывается долгожданное чудо.
Однажды к ним подошёл губернский чиновник: «Здесь, на горе, поселились сироты, за которыми никто не записан» Андрей не качнулся в ответ: «Мы просто строим жизнь.» Тот кивнул: «Позвольте посмотреть поселок на следующей луне. Если увижу семью я не стану писать рапорт» Они договорились без угроз: только взгляд, только согласие.
Когда он уехал, на дворе вешали сосновые шишки на счастье, а ночью впервые за много месяцев взялись в круг за руки плясали, смеялись, пели. Даже старик позволил себя втянуть в этот круг. Антон протянул кружку: «Жена бы тобой гордилась», тихо сказал он, глядя на звёзды. Андрей не ответил ему не надо было слов.
Месяц спустя, когда сошел сороковой снег, пришли гости смотрели, как играют дети, как женщины печь топят, как забор чинят. «Это не деревня», сказал чиновник. «Это другое. Оставим как есть». И ушёл, не написав отчёта.
Прошли годы. Дети подросли, выросли смелыми, дарили Андрею поделки, помогали друг другу. Уже трещали свадьбы, уже росли младенцы, пусть не его сердце впитало и их. Иногда приезжали старики-друзья с глухих сёл, а Андрей говорил: «Это не деревня, это семья».
Каждый день он проходил тропой над рекой, вдыхая густой сосновый дух, слушая смех набегающих детей, беседы у лестницы, крики забытых по делам мальчишек. И когда ему казалось, что тишина избы вновь его окутывает, Андрей знал: теперь этот дом полон истории, песен и нового дыхания. Не одиночества, а надежды. И тайга отпускала им прощение за то, что однажды впустили в ледяной ветер крохотное, но неодолимое тепло.
