Все звали её Немой Нюркой вовсе без злого умысла, а просто потому, что в деревне Серовка так сложилось. Никто из оставшихся десятков жителей вовсе не задумывался, почему прозвище звучит так странно. Нюрка вовсе не была немой: у неё был голос, тихий и робкий, как шуршание берёзовых листьев, но он был. Правда, услышать её речь в деревне почти невозможно: она говорила лишь редкими фразами, а соседи уже научились читать её мысли по огромным, выцветшим голубым глазам и морщинистому лицу. Так что «Немая» прозвали её лишь за молчаливость.
Сколько одиноких старушек живут в забытых людьми деревнях, вросших в землю, никто не знает, сколько им лет, и никто не плачет, когда их жизнь подходит к концу. Соседи даже не шепчут за их спиной такие, как сорняки вдоль дороги, просто незаметны. Наша Немая Нюрка могла бы так и умереть в своей пустой избушке, оставив после себя лишь покосившийся холмик на кладбище
Но всё изменилось в один обычный день, когда к её калитке подъехала дорогая, чуть помпезная машина. Из неё вышел старый, но представительный мужчина лет шестидесяти, в седине и в спортивной комплекции. Он заговорил, а Нюрка слушала, вглядываясь в его лицо полупотемнёнными глазами. Затем она упала, воскликнула так громко, что из домов выпрыгнуло всё оставшееся население Серовки
Нюрочка родилась в этой же деревне в предвоенные годы. В Серовке стоял крупнейший колхоз области, где все трудились наравне, без зарплаты и официальных бумаг. Жили бедно, голодно, а у семьи было шесть детей, из которых Нюрочка была второй и старшей дочерью. Ей было двенадцать, когда чахотка унесла отца. Папа, несмотря на болезнь, продолжал пасти скот до последнего, а потом умер на бесконечных полях.
Она обожала отца: он был тих, добр, делал детям игрушки из бересты и глиняные свистульки. После его смерти Нюрка от горя почти два дня плакала беспрерывно, отказываясь от еды. Мать тоже плакала, понимая, что теперь ей придётся сама растить всех детей. Через два дня она «выдрала» дочь ругами и отправила её работать.
В двенадцать лет Нюрка уже умела всё, что требовалось от взрослой женщины, и всё лето помогала маме в колхозе. Зимой, пока отец ещё был жив, посещала школу, а после помогала по дому, готовила, убирала, была бойкой и дерзкой, как часто видели соседи, когда мать гнала её по дороге за проделками.
Тридцатые годы принесли голод. Семье повезло: у них была коза, молоко которой меняли на картошку. Однажды сосед отравил козу, и Нюрка запомнила, как плакала мать тогда. Позже умерли младшие братья, мать, а сестравосьмирка была отдана в приёмную семью в соседнюю деревню. Отец ушёл без бумаг искать работу и исчез.
Нюрка была отправлена к троюродной тёте, где началась её «взрослая» жизнь. Попытавшись ответить тёте дерзким словом, получила удар, после которого неделя пролежала спиной вверх, а на теле остались белые шрамки. С тех пор прозвище «Немая» прочно прижилось: она молчала на любые попытки заговорить. Тётка довольствовалась тем, что девчонка работает. Жители деревни привыкли к её покорности, бросали на её плечи работу, а она лишь смотрела голубыми глазами, плакала и молчала.
Когда её выдали замуж в пятнадцать лет, она молчала, как и тогда, когда её избивали свекровь, когда муж ушёл на фронт, когда родила единственного сына Васю и когда его отобрали в годы войны. Село не пострадало от боевых действий, но поле, где росла пшеница, было рядом с пустым огородом её свекрови. Нюрка собирала колоски, чтобы приготовить «тюрю», но её поймали, посадили на десять лет, а сына забрали в детский дом. Она кричала, плакала, умоляла, а люди стояли безмолвно, отворачивая глаза.
После смерти Сталина её освободили, но она не плакала ни от радости, ни от скорби. Вернулась в домик свекрови, где жила больная полупарализованная женщина. Сын её мужа, живший в Польше, завёл новую семью, оставив мать без места. Женщина, тоже молча, продолжала работать, но лишь слышала жалобы и крики, что она виновата во всём.
Годы шли, Немая Нюрка тихо доживала в одиночестве, держала лишь козу и десяток кур. Однажды утром соседка Матвеевна упрекнула её за то, что куры перебежали через дырявый забор. Нюрка собиралась принести молока в извинение, но, споткнувшись на ямах центральной дороги, увидела огромный чёрный внедорожник.
В деревне такие приезды редки, и каждый раз они превращаются в событие. Джип медленно подъехал к воротам, из него вышел седой мужчина в шляпе, снял очки и, услышав её имя, вдруг воскликнул: «Васенька, мой Василечек!» Нюрка упала, обняла его колени, слёзы текли по лицу, а соседи стекались вокруг, а Матвеевна громко плакала вместе с ней. Мужчина попытался поднять её, но только безуспешно оттирая слёзы.
В самом большом доме села накрыли прощальный стол. Люди слушали, как муж искал сведения о своей матери, плакали и радовались за тихую соседку. Каждый подошёл, обнял и поцеловал Немую Нюрку, а она, глядя голубыми глазами, лишь улыбнулась. Кур и козу передали Матвеевне, а она в благодарность вынесла большую банку липового мёда. Дверь автомобиля хлопнула, и машина, слегка наклонившись, увезла Нюрку навсегда из Серовки. Соседи долго стояли, пока звук мотора не исчез.
Что было дальше? В последние годы её жизнь превратилась в простое человеческое счастье: просторный дом, сын с доброй невесткой, трое внуков и пятеро правнуков. И, главное, теперь её уже не называли Немой Нюркой. Её уже нельзя было заставлять молчать, ведь маленькая пятилетняя Нюрочка обожала, когда прабабушка рассказывает ей сказки на ночь.
