Когда Платон Никитич понял, что губернатор снова не выучил текст новогоднего обращения, до боя кремлёвских курантов оставалось трое суток, а в арендованной студии на Пресне уже монтировали видеосалют, который никто так и не увидит.
Не надо «дорогие друзья», сказал он, криво усмехнувшись и глядя на экран суфлёра. Это тянет не на пошлость, а на памятник ушедшей эпохе. Просто «добрый вечер», без «дорогих».
Губернатор средней по численности области, но с весьма размахистыми замыслами, зевнул и расчесал ворот рубашки.
А как насчёт «уважаемые»? спросил он лениво. Ведь уважают же
Платон бросил взгляд в пустоту:
Не уважают, сказал по инерции, потом поправился: Но мы делаем вид, что уважают, а они что верят. Такова традиция в канун Нового года.
В этой перегретой комнате, на четвёртом этаже офисного центра где-то в Москве, стояли три софита, ёлка из проката и хромакей с фотопечатью Красной площади. Перед Платоном лежали две версии текста. Первый как водится: «мы много сделали, ещё больше предстоит», «каждый из вас», «мы вместе». Второй с надуманной историей о том, как губернатор в детстве встречал праздник в коммуналке на Сретенке. Эту трогательную байку придумала для него Катя, пиар-директор.
Начнём с благодарности, Платон подал первый листок. Потом обещание. Потом семейная сценка. Дальше соединяем мостик с будущим. Никакой конкретики, только ощущение «душевности». Вы не бухгалтер вы символ.
Да я, вообще-то, и в школе два года за восьмым классом был, усмехнулся губернатор. Сплошная «тройка».
Тем более, отмахнулся Платон. Через тридцать минут съёмка. Давайте репетировать.
Платон не стал слушать, как губернатор спотыкается на «инклюзивность», и переключился мысленно на монтаж: фоновый снег добавят, бой часов подложат, волосы подретушируют для эфирной записи всё должно казаться прямым эфиром. Ключевоё интонация. Говорить надо так, как будто не с бумажки.
Это был его ремесло: чужие голоса, микродозы фальши, расстановка акцентов. Платон обожал эту алхимию когда человек в ползабытой должности вдруг «превращается» в лидера. Когда из «сырая запись» выходит кристально чистый трек.
А про медицину надо что-то? задумчиво спросил губернатор.
Платон пробежал глазами по строкам:
Говорим, что «продолжим повышать качество медицинской помощи», уточнил он. Эта формулировка сразу для всех: кто недоволен, поймёт, что вы видите проблему, кто доволен подумает, что вы герой. В частности не углубляемся.
Хотя у нас там такие истории махнул губернатор рукой. Ну ладно. Ты лучше знаешь.
Платон действительно знал, как уходить от острых углов.
Два часа спустя студию уже разбирали. Гримёрша аккуратно снимала макияж с губернатора, а Платон сидел в углу и правил пресс-релиз: «Глава области подвёл итоги года и очертил планы». Стер «рассказал», поставил «подчеркнул». Ещё меньше конкретики.
В соседней комнате обсуждали корпоратив. Катя, худощавая с выгоревшими волосами, заглянула:
Придёшь завтра после летучки? Надо хоть раз в год команду развлечь.
Только если не случится ЧП, отозвался Платон. Хотя у нас ЧП всегда по расписанию.
Она усмехнулась и ушла. В это время на экране телефона мигнуло сообщение от Альбины, жены: «Будешь у Кости на утреннике? Ждёт тебя». Платон уже набрал ответ: «Эфир, не смогу», но не отправил. Он хорошо знал: всё равно в итоге нажмёт «отправить», а потом в очередной раз перепишет новогодний пост в Инстаграме губернатора, вычёркивая слово «любимый» из обращения. Потому что губернатор любил не людей, а власть и покой.
Платон не думал о себе как о злодее. Он был просто мастером упаковки. Людям на Новый год нужна сказка он её делал. Не отчёт с таблицами, а уютное «мы стали ближе». Не покаяние в провалах, а обещание «ещё больше работать». Фальшь была не обманом, а смазкой: не будет общество начнёт скрипеть.
Так было до следующего дня.
Утром, за сутки до Нового года, Платон проснулся, пересохший, с навязчивой фразой в голове: «Мы многое сделали». Теперь она казалась глухой.
Телефон завибрировал. Альбина прислала голосовое: «Ты точно сегодня придёшь? Костя репетировал стих». Платон прослушал, ответил:
Я приду
Голос застрял в горле, как кость. Попробовал ещё раз:
Я скорее всего не смогу. Опять работа. Я опять не буду.
Стыдно, но легко. Странно легко. Альбина сразу ответила:
Я знала.
Он ожидал упрёка, а услышал усталость.
Через двадцать минут он уже сидел за рулём в пробке на Садовом. Радио шутило, что пора бы составлять список обещаний. Потом эфир сбился, и вдруг на всех станциях зазвучал один и тот же, звенящий голос диктора:
По всей планете фиксируется странное явление. Люди жалуются на невозможность говорить заведомую ложь. Любая попытка солгать вызывает дискомфорт, судороги, спутанную речь. Ученые не дают объяснений, просят сохранять спокойствие.
Очередная дурь, пробормотал Платон. Новый флешмоб.
Но стоило добавить: «Через пару часов все забудут», как язык словно примерз к небу. Он выругался и умолк. Паники не было, было раздражение: ненавидел, когда рушится сценарий.
В штабе творился бедлам. Обычно под конец декабря всё шло по намеченному сценарию: поздравления, релизы, списки гостей. А сегодня из переговорки неслась какофония трёх телеканалов все обсуждали одно и то же.
На одном ведущий начал: «Это массовый психоз», но тут же захрипел: «я не знаю, мне страшно». На другом эксперт уверенно произнёс: «Доказательств нет», тут же поморщился, признался: «Я видел публикации, и сам не понимаю, что происходит».
Это что за Катя хотела выругаться смягчённо, но её тут же перекосило. Работать надо, Платон, объясни.
Платон хотел сказать: «Пройдёт, подождём», но вместо этого из горла вырвалось:
Я не знаю. Если это всерьёз, наши сценарии на помойку.
Почему? Губернатор, появившись, нахмурился. Всё же в записи, уже отснято.
Вчера вы говорили неправду почти через предложение, спокойно ответил Платон. Если эта аномалия реальна, при запуске записи вас начнёт душить прямо в телевизоре.
Что-то болезненно сжалось в груди. Обычно он говорил: «данные не совсем точны», «оставим поле для трактовок». Сейчас сработало другое: прямота.
Может, это только при живой речи? неуверенно спросил губернатор. Запись-то готова.
Включили вчерашний файл. Губернатор говорил: «Мы сделали всё, чтобы каждый испытал заботу государства». На слове «всё» лицо исказилось, запись дёрнулась, и эфир оборвался.
Наступила тишина.
Это баг монтажа? сдавленно спросил оператор.
Нет, сказал Платон. Это запрет.
Смотрели на застылое изображение. Губернатор снял очки, потёр переносицу:
Я не могу объявить, что мы сделали всё, проговорил он медленно, потому что это неправда.
Да, подтвердил Платон. Сделали часть, кое-где даже неплохо, но далеко не всё.
И что нам теперь? Катя перепугалась. Завтра эфир по федеральному каналу, весь регион ждёт сказки. Что, цифры читать будем?
Платон открыл ноутбук, руки по привычке набрали: «Мы многое сделали, но» Рука не слушалась. Он впервые за долгие годы не смог начать шаблоном.
Проверим, предложил он. Скажите сейчас что-нибудь очевидно ложное.
Губернатор пожал плечами:
Я люблю вставать в шесть утра на зарядку.
На слове «люблю» его скрутило, он закашлялся, заплакались глаза.
На самом деле ненавижу, выдохнул он. Но иногда заставляю себя по рекомендации врача.
Значит, правда, кивнул Платон.
День оказался вереницей проваленных планов. На совещании юристы орали их крупный строитель на интервью вдруг выдал: «Экономил на материалах, ради прибыли». Его пиарщик попытался отыграть, но, услышав про «социальную ответственность», сам ляпнул: «Главное маржа, всё остальное для протокола».
В общем чате летели скрины соцсетей: под постами брендов писали «вы уволили людей», «цену подняли, а заботу врёте». SMM-щики пытались ответить привычно, но получалось «нам откровенно всё равно, просто так положено». Потом спешно удаляли, но скрины уже гуляли по Рунету.
Так дело не пойдёт, сказал кто-то в штабе. Мир так устроен быть не может.
Мир живёт на самообмане, неожиданно для себя признал Платон, Без маленьких приукрашиваний механизм идёт вразнос.
Хотел добавить, что, может, даже полезно встряхнуться, но язык не дал. Не хватало уверенности.
К обеду показали президента: тот стал перед журналистами бледный, без бронежилета из пафоса. На вопрос: «Вы контролируете ситуацию?» хотел сказать «Конечно», но вымучил: «Частично. Многое не контролирую». Страна напряглась.
Если даже глава государства не может, шепнула Катя, значит, не шутка.
Это по всей стране, ответил Платон.
К вечеру собрались в тесной комнате без окон. На столе стопки обращений прошлых лет, справки, папки. В углу молчал беззвучный телевизор, на экране мэр и тот признался, что не читал бюджет.
Нужен новый текст, выдохнул губернатор. Чтобы я мог его произнести. И остаться на месте.
Вам не текст нужен, ответил Платон. Формат нужен другой. Если выйдете с привычным, вас сожрут. Если начнёте каяться скажут, что тряпка. Нужно что-то третье.
Что? Катя разочарованно подняла голову.
Платон не знал. Шаблоны не работали. Нельзя «каждому по квартире», если не дадут. Не «не допустим роста цен», если курс рубля уже просел. Даже «дорогие мои», если думается про себя совсем другое.
Платон посмотрел на губернатора. Тот уставший, но не чудовище, а просто человек, которому вдруг сломали привычный язык.
Так, сказал Платон. Я, как на исповеди, буду задавать вопросы, а вы правду. Из этого соберём речь.
Всё равно, что сам яму копаю, горько усмехнулся губернатор.
Хочу, чтобы вы хотя бы раз сказали то, за что готовы отвечать.
Он сам удивился такой прямоте.
Ладно, устало кивнул губернатор. Давай.
Сидели почти до полуночи. Платон спрашивал: «Что реально сделано? Без отчётов по-человечески». «Что провалено?» «Чего боитесь сами?» «Что ждёте в следующем году лично для себя?»
Губернатор сначала пытался в привычные фразы, но тут же начинало корёжить язык не давал. Приходилось говорить начистоту:
Не поехал на место аварии боялся гнева.
Не читаю доклады полностью только выжимки.
Не верю, что решить вопрос дорог за год возможно.
Хочу переизбраться боюсь потерять охрану и влияния.
Катя сидела молча, лицо становилось всё серее.
Если это выпустить в эфир, наконец сказала она, нас съедят с костями.
Если скрыть всё равно, отозвался Платон, только иначе.
Он поймал себя на том, что впервые думает: не «клиент», не «аудитория», а «мы».
Скоро полночь. Позвонила Альбина:
Придёшь? без вежливой подводки.
Он хотел сказать: «Задержусь, но постараюсь», но не смог.
Нет, честно сказал он. Не приду. Выбрал работать, потому что так привычней. Страшно быть дома и не знать, что говорить.
Молчание, потом:
Спасибо, что хоть честен. Костя расскажет стих, я сниму.
Он отключился, глядя на ноутбук. Черновик радиоактивен:
«Я многого не сделал».
«Не могу обещать, что будет легче».
«Я боюсь».
Это не новогодняя речь, а исповедь.
Так нельзя, вздохнул губернатор. Никто не дослушает.
Надо иначе, согласился Платон.
Начал перекраивать: не врать, а собирать по-человечески. «Боюсь» на «разделяю страхи». Меньше ран, больше сути.
Каждый раз, когда пробовал мягче, язык тут же протестовал. Приходилось искать формулировку, точную и, главное, честную.
«Многое не сделал» стало «Не всё получилось». Прошло.
«Не могу обещать, что легче» «Не обещаю лёгкой жизни, обещаю не делать вид, что проблем нет». И это шло.
Так они шаг за шагом лепили новую речь не победную, не покаянную, а живую.
Страшно, выдохнул губернатор, будто без брони.
Зато не душит, поддержал Платон. Может, людям тоже.
Утро 31-го весь город жил в странном эксперименте: кассиры честно бурчали про усталость, покупатели признавались, что берут торт заедать одиночество, а водители рассказывали, сколько раз нарушили ПДД торопились домой.
В штабе телефоны не смолкали: «Вы контролируете?» спрашивали из Москвы. «Контролируем частично. Готовим так, чтобы не было явной фальши», отвечал Платон уже честно.
На этот раз «всё» прошло легко он действительно сделал максимум.
Катя нервно курила:
Если сработает, нас будут учить как новую искренность. Если нет
Уволят, сдержанно согласился Платон. Было бы хуже, если бы он сам себе солгал.
За час до эфира отправились в настоящую приёмную губернатора: никаких хромакеев, на столе ёлка, бумаги стопкой.
Может, документы хотя бы уберём? спросил оператор.
Нет, пусть будут, решил Платон.
Губернатор занял место за столом, глянул на Платона впервые без уверенности.
Если начну пургу нести, остановишь?
Не выйдет, честно признался Платон. У меня тот же затык.
«Три, два, один», команда, лампочка.
Губернатор вздохнул:
Добрый вечер. Не буду говорить, что год был лёгким он был трудным, для всех и для меня.
Платон ждал задышки не случилось.
Многое из обещанного не удалось выполнить. Где-то ошиблись, где-то не справились, где-то побоялись сложного. Вы это видели.
Пауза в аппаратной. Катя зажмурилась.
Не обещаю, что проблемы исчезнут, продолжал губернатор. Обещаю: не буду делать вид, будто их нет. Постараюсь говорить как есть, даже если нам обоим неуютно.
Он сбивался, глядел в бумагу, но не прятался за клише. Вместо «был успех» «были шаги, но их недостаточно». Вместо «каждый из вас» «многие из вас». Вместо «горжусь» «благодарен тем, кто не сдался».
Вдруг добавил от себя:
Скажу ещё одно личное. Я часто не приезжал туда, где меня ждали. Потому что боялся смотреть в глаза. Не обещаю измениться мгновенно, но понимаю: дальше так нельзя.
Платон содрогнулся такого не было в тексте, но это было по-настоящему.
С Новым годом. Пусть он будет хоть немного честнее, завершил губернатор.
Выключили лампу. Молчание.
Нас сожрали, шепнула Катя.
Подождём, спокойно сказал Платон.
Реакция была сложная: кто-то в соцсетях «Всё слова, где дела?», другие «Хоть не лапша». Кто ворчал: «И так тяжко, зачем правду на праздник?», а кто-то благодарил: «Хоть не делал вид, что мы на открытке».
В теленовостях аналитики спорили, кто-то заикался, пытаясь выдать это за пиар-ход.
В штабе необычно тихо. Никто не хлопал, не поздравлял, все молча смотрели ленты.
Не уволили! объявила Катя, глядя в телефон. Из центра: «смело», и потом «разберём на примере». Похвала это или угроза?
Всё сразу, пожал плечами Платон.
Он чувствовал не просто усталость, а словно репетиция нового языка жизни.
Жена прислала видео: Костя на табуретке в детсаду читает стих про ёлочку. В конце сбился и добавил: «Папа опять не пришёл, но я всё равно расскажу».
Платон смотрел и чувствовал: да, так и есть.
Он честно написал: «Я виноват. Не знаю, как исправить, но хочу попробовать». Язык не сопротивлялся.
Альбина коротко ответила: «Посмотрим».
Ночью в городе гремели настоящие салюты, не те, которые на монтаже, и под окнами люди кричали друг другу правду, часто впервые за много лет: «люблю», «остаюсь только из страха». Наверняка где-то рушились отношения, но и начинались настоящие разговоры.
Платон лежал в пустой квартире, размышляя: вся его жизнь была о тонком сгибе правды, никогда о полном переломе. Теперь этот навык под сомнением. Если искренность станет новой нормой нужно учиться другому.
Он не знал, рад ли этому. Любил ведь когда под контролем. С правдой нельзя быть уверенным.
Утро. Телефон вибрирует. Новый день.
В одном из чатов Катя пишет:
«Кажется, всё отпустило. Я сказала сыну, что рисунок красивый, хотя на самом деле уродливый, и не заболела. Проверь!»
Платон сел на диван.
Я сегодня с радостью поеду к теще, сказал вслух.
Ни тени дискомфорта. Всё стало как прежде… и всё же иначе.
Он ощутил сразу облегчение и странную утрату, словно отключили яркий свет, к которому только привыкаешь.
Звонок замгубернатора.
Платон Никитич! Наш вчерашний эфир везде обсуждают. Нужно «упаковать» честность: сделать бренд! Слоган: «Мы не врём вам мы свои». Справишься?
В голове уже появляются варианты: хештеги, баннеры, ролики. Всё знакомо превратить правду в очередной формат, в продукт, который пойдёт в массы.
Ты тут?
Хотел автоматически «Да, конечно!», но почувствовал небольшое внутреннее сопротивление.
Вспомнил взгляд губернатора, сына, свои признания ночью…
Могу, произнёс медленно. Вопрос в том, хочу ли я.
Не начинай! засмеялся собеседник. Вчера все с ума сходили, теперь обратно в повестку. Это твой хлеб!
Хлеб да. Не жизнь. Язык сам выбрал другую правду:
Я этим занимался, потому что не умел по-другому. Сейчас не уверен, что хочу продолжаь в том же духе.
Пауза.
Ну, смотри. Если откажешься, найдём другого честность ведь тоже продаётся. Надо просто красиво подать.
Он закончил разговор, пошёл на кухню, поставил чайник, задумался. К прежней лёгкости фальши уже не вернуться теперь всегда будет память о том, как слово может быть без декораций.
Сквозь окно: двор, сугробы, у подъезда дворняга копается в пакете. Всё реально, без ретуши.
Смс от Альбины: «Гуляем во дворе. Если захочешь, приходи. Без обещаний».
Платон написал, стёр, написал снова:
«Приду, если смогу. Не обещаю. Но хочу».
Слова легли естественно. Это и правда последнее, что у него осталось.
Он отправил, сел обратно за рабочий стол, открыл новый файл: «Честная коммуникация». Дописал в скобках: «насколько получается без фальши».
Улыбнулся. Где-то внутри что-то сдвинулось. Не революция, а маленький сдвиг.
Платон не знал, что напишет дальше, будет ли гулять, согласится ли снова делать «упаковку». Он точно понял только одно: к лжи как к безобидной смазке теперь не вернёшься. Каждый раз, когда рука потянется сгладить угол, вспомнится хрипловатый голос: «Я не сделал многого из того, что обещал».
Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, напечатал первые строки.
В соседнем дворе кто-то запускал последние петарды, а телевизор снова обсуждал «феномен искренних суток» и искал, как сделать из него тренд. Мир снова тянулся за ресурсом.
Платон печатал медленно, но теперь за каждым словом стояла не только задача но и ответственность, и память. Он не святой, не покровитель правды. Просто человек, который однажды в Новый год потерял возможность врать, а потом не смог забыть, что почувствовал в этот момент.
И понял: иногда честность единственное, что стоит попробовать вынести с собой в следующий год.