НИ С ТОБОЙ, НИ БЕЗ ТЕБЯ
Никогда не давай клятв, доченька. Ни в чём, словно из другой реальности, как из-за плотной туманной занавеси, доносился голос Веры Андреевны, эхом разносившийся по коридорам странного московского дома с кривыми стенами и дверями, ведущими в никуда. Скажешь «люблю навечно», а судьба бросит тебя в Волгу за новой любовью, от которой невозможно убежать даже во сне. Вся жизнь наша будто водоворот на Неве весной: не угадаешь, что затянет на дно, а что вынесет на берег. Поэтому просто люби, дыши сырой ночью, радуйся московским снегам смотри, как воробьи скачут по крыше…
Аня стояла у зеркала, её длинная русая коса внезапно превращалась в клубы тумана. Мама, как это новая любовь? Разве так бывает? По-моему, это предательство. Ну как предать того, кто рядом с тобой за одним самоваром чай пьёт? губы Ани вспыхнули краснее, чем ягоды калины.
Анечка, да, возможно, это и червоточина на сердце, и измена. Но попробуй объяснить… Старая любовь уходит, тает, как первые заморозки на рассвете, и ты даже не замечаешь душа пуста, а раньше казалось, что век согреваться будете вместе, в окне приметно качались голые ветки тополя, и лицо Веры Андреевны дрожало в отражении. Всё это песок, который не удержать в ладони. Вдруг приходит, как электрический ток, новое чувство, и ты сама не своя. Всё прежнее вдруг становится серым, чужим, непонятным. Как словами рассказать, каков цвет борща? Никто не сможет. Так и с чувствами, выдохнула Вера Андреевна и замолчала.
Аня посмотрела на мать пристально, как будто пыталась увидеть в её глазах другую, потаённую Москву, полную снегопадов и темных дворов, где прячется чужая любовь.
Мама, ты такие странные вещи говоришь, тянула Аня, а в ушах у неё гулко билось что-то старинное, арбатское. Но я попытаюсь тебя понять.
Вера Андреевна тепло прижала дочь к груди, словно оберегая от непогод и суровых пронизывающих ветров Садового кольца.
Как же объяснить дочери, да и самой себе: не важно, сколько прожито рука об руку один год, двадцать зим? Не важно, сколько раз делили квашеную капусту на кухне, скольких детей растили, как делили ладошкою копеечки на молоко и черный хлеб И вдруг встречаешь Его, и кажется, ты проваливаешься сквозь лед на реке без надежды, но с жаждой жить. Начинаешь думать: как могла я дышать над этим асфальтом без него столько лет?
Вера Андреевна смотрела в окно, где за стеклом всё время кружился причудливый снег, похожий на рассыпанный сахар. Забвение невозможно: он уже поселился в сердце занозой, вытравить невозможно. Хоть позови психиатра с Пречистенки, хоть моли иконы ночами не отпустит. Это любовь
«Я ведь ни в чём не виновата, гудел внутренний голос, голос московских колоколов. Не искала никого. Эдуард сам меня нашёл, тенью скользнул по жизни. Не отпустит меня никогда. Я пыталась убегала, исчезала, растворялась и всё одно: коснётся мороз по коже. Значит, это судьба а на судьбу не попрёшь».
Вера Андреевна решила никому ни слова не говорить. Как ворона на рассвете, соберёт свои вещи украдкой, выйдет на Казанский вокзал, уедет к Эдуарду в другой город, может, в Ярославль или на юг, где мягче снег, звёзды ближе, да апельсины с базара слаще. Там, вдали от всего столичного гула, начнут свой быт вновь.
Эдуард давно зазывал любовь настоялась, как крепкий чай.
А муж? Поймёт. В последние полгода Вера Андреевна ходила с телефоном ночью под подушкой, даже в баню уносила, как талисман. Муж умный разберётся…
«У меня дочь правильная. Мужа выбрала держится, никакие страсти вокруг не ходят. Хоть и жених выбежал, как на первомайскую демонстрацию Но вся в порядке. Семья как новенькие валенки: нигде дырки, нигде пятна. Родила сына, вокруг него как солнце всё светом озаряет. Пускай мальчуган активный, шальной судьба научит, как на льду не поскальзываться, мозги вправит».
Вера Андреевна наконец-то решила всё, уезжает к любимому навсегда.
Но жизнь выкатила своё полено: вдруг, будто у самых ворот ада, муж сражён ударом инсульт, лежит недвижим, как тряпичная кукла на печке. Всё теперь не выбраться ни в Ярославль, ни в Тамбов, ни в мечты. Мелькала туда-сюда, между двумя мирами: звонки Эдуарду, слёзы в подушку мужу, отчаяние, усталость, пустота. Даже любовь и страсть стали казаться горькой редькой на столе
Было жалко мужа до слёз, а про Эдуарда забыть не получалось хоть на Красную площадь выйди и кричи.
Дочь, почувствовав, что душа матери рассыпалась, сказала:
Мама, я сама позабочусь о папе устраивай себе новую судьбу
Вера Андреевна обняла Аню, как в детстве, заплакала, поцеловала в макушку:
Спасибо, Анютка. Ты у меня самая мудрая. Храни тебя Господь.
Вечером Вера Андреевна стояла на перроне, сумка набита баночками с малиновым вареньем, в руках старый платок в горошек. Поезд на север уже дышал паром, ветер поднимал снежную пыль.
Встреча с Эдуардом будоражащая, как весеннее половодье. Слёзы, поцелуи, невнятные слова. Земля не держит, небо качается. Казалось, время исчезло, остались только они вдвоём среди искривлённых улиц, где дома чуть ли не вверх ногами.
Моя ненаглядная Верочка, шептал Эдуард, прижимая её руку к губам.
Ночь была как русская сказка бесконечная, пьяная от счастья и запретных желаний. Верх и низ менялись местами, простыни помнили их стоны, снег за окном остывал крупными хлопьями. Хотелось замереть в этом забытье навсегда
Но через три дня Вера Андреевна снова оказалась у постели мужа. Салфеткой вытирала и его слёзы, и свои будто во сне, где всё по кругу: любовь, боль, неприкаянность Прости, старик, прошептала она, вздыхая тяжело, не смогла я иначе.
Муж не ответил только глаза полны были давнего света, и, может быть, в том беззвучном взгляде было больше принятия, чем она осмелилась бы надеяться. День закончился медленно: руки её гладили его волосы, читая знакомую линию судьбы на лбу. За окном по-прежнему кружился снег, уже не сахар, а мягкий покров, укутывающий ограды, машины, следы греха и прощения.
Эдуард не звонил. Верочка не ждала она теперь знала слишком много о выборе. Любовь в ней не умерла, только стала другой: склонилась к изголовью терпеливой, строгой, пока не легла набекрень, как любимая чашка. И вдруг ей стало легко. Легко как никогда.
Аня, приходя ночью, приносила чай с лимоном, старалась улыбаться, чтобы не выдать страха за маму но мамин взгляд стал глубоким, спокойным, уверенным, будто за поворотом уже всё решено.
Знаешь, мам, а, может, и хорошо всё? однажды сказала Аня негромко. Может, любовь это и есть не уходить, когда хочется уйти. Это когда небо над тобой и снег, но домой всё равно к своим, как бы ни путалась душа.
Вера Андреевна на миг закрыла глаза и вдруг ясно увидела: Москва, узлы на память, тёплый чай, муж с чуть растянутыми варежками, внук, играющий у батареи, звонкое эхо чужого голоса на другом конце всё слилось в одно целое. Ничего не потеряется, всё будет храниться в ней как снег в старом платке, как клятва, так и её нарушение.
Может, для счастья необязательно ни с тобой, ни без тебя. Может просто быть. Жить. И любить. Сразу всех, сразу никого. Как этот московский снег падает, тает, ложится на сердце и навсегда остаётся там, тёплым шёпотом зимы.
