Мама! Ну что опять! Агáфка с отвращением хлопнула крышку унитаза и нажала кнопку спуска. Неужели так трудно смывать за собой!
Она в ярости выскочила из ванной и направилась к комнате матери.
Зоя Петровна сидела на кровати, согнувшись калачиком. Хрупкая, почти прозрачная. Как же сильная, статная женщина превратилась в такую крошку?
Агáфочка, я опять забыла? Да? она, испуганными глазами, смотрела на дочь. Прости, милая, я не нарочно.
Мама, что же мне с тобой делать? Я всё вижу, но ведь и Михаил видит, и Ромка
Прости меня, Агáфочка, буду внимательнее, умоляюще взглянула на неё Зоя Петровна.
Да брось, что с тебя возьмёшь? Агáфка отмахнулась и вышла из комнаты.
Мать стремительно старела. Агáфка помнила, как совсем недавно Зоя Петровна была самостоятельной, умной и крепкой. К ней можно было обратиться за советом, а просто поговорить всегда было приятно.
Эрудированная, с острым умом, она отличалась добрым и весёлым нравом. И все подруги Агáфки с детства говорили, что ей повезло с мамой.
Никто не имел такой замечательной мамы. Всю жизнь Агáфка знала, что может опереться на неё, обратиться за поддержкой. А вдруг старость подкралась незаметно неприятная, холодная, липкая, пахнущая забытым табаком и медлительная.
Теперь с мамой уже не поговоришь. Не спросишь совета, не сядешь у её ног, не поплачешь, жалуясь на начальника или усталость. Мама теперь, как ребёнок: глупый, медлительный малыш.
Агáфка вошла на кухню, где за столом сидели муж Михаил и пятнадцатилетний сын Ромка, разбирая какуюто головоломку. Их сосредоточенные лица слегка успокоили её.
Мам, вдруг пробормотал Ромка. Почему ты в супе мясо так крупно режешь?
Не знаю, сынок, растерялась Агáфка. А почему ты спрашиваешь? Тебе не нравится?
Мне нравится рассеянно произнёс Ромка, вертя детали в руках. Только бабушка не может прожёвывать, вынимает изо рта и кладёт на стол.
Тебе неприятно, да? кивнула Агáфка, виновато добавив. Скажу бабушке, чтобы не делала так.
Нет, мне нормально, продолжал Ромка, разглядывая деталь. Просто получается, что бабушка плохо питается, а это вредно для здоровья.
Ааа, Агáфка озадаченно посмотрела на сына. Буду мельче резать.
Лучше котлетки делай, подсказал сын, бросив на неё глаза. Как ты делала, помнишь? Когда у меня выпали зубы, и я не мог жевать. Ты же делала бабушке, когда ты была маленькой.
Делала, кивнула Агáфка, чувствуя, как глаза вспыхивают.
И ещё, Агáфка, вмешался Михаил. Не ругай Зою Петровну за туалет, пожалуйста. Мы с Ромкой справимся, не волнуйся. А то ты её ругаешь, а нам потом неудобно, что она стесняется.
Да, мам, не ругай бабушку, широко раскрыл глаза Ромка. А я обещаю, что не буду вас с папой ругать, когда вы станете старыми.
Хорошо, сынок, Агáфка, едва сдерживая слёзы, вышла из кухни.
Она постояла в коридоре, пытаясь успокоиться, а затем пошла в комнату матери.
Мам, позвала она Зою Петровну, сидевшую на стуле у окна и глядящую на улицу. Мама.
Да, Агáфочка, обернулась Зоя Петровна. Что случилось, дорогая?
За то, что я глупа и груба, Агáфка положила голову матери на колени. И нетерпелива, и зла.
Агáфка, не говори так, строго сказала Зоя Петровна. Мне неприятно, когда ты так говоришь о себе. Что тебя так охватило?
Пообещай, что ты не умрёшь, вдруг попросила Агáфка, заплакав.
Дочка, ты чего? гладила её по голове Зоя Петровна. Конечно, не умру. И не собираюсь.
Мне страшно, что тебя не станет. Как же я буду одна?
Агáфочка, я же здесь, с тобой. Ты не одна. Что же тебя так терзало?
Нет, всё в порядке, вытерла слёзы Агáфка и встала. Ладно, пойду ужин готовить. Суп с котлетками будешь?
Буду, заулыбалась Зоя Петровна.
И думала она: «И зачем я бросаюсь к ней, как собака? Даже Ромка замечание сделал. Стыдно, как подросток понимает больше, чем взрослая тётка. А я боюсь даже думать, что будет, когда её не станет. Не буду больше ругать её. Пусть Бог меня накажет, если я ещё раз сорвусь».