«ЗАКЛЯТАЯ» ПОДРУГА
Иногда кажется, будто сна льдинки тают на подушке, и сон течёт по привычке в знакомые тепличные коридоры. Вот я сижу на скрипучем табурете в коммунальной кухне на Таганке потолок будто уходит в вечность, а кругом пахнет жареной картошкой. Всё вокруг вибрирует каким-то странным светом, будто из другой вселенной.
Лучшие подруги как протухшая сметана: вроде бы родная, а привкус какой-то скользкий. Вот и Маришка почти родная душа, из нашего двора, которую все бабушки просили поздороваться с их павлином Кешей. Она столько лет ходила по нашему дому чуть ли не в тапочках, знала все наши порядки, все дни рождения. Мужа моего, Витю, она знала, будто они в прошлом пельмени вместе лепили. Я никогда не думала, что Маришка это стрела, которая в конечном итоге полетит прямо мне в спину. А зря
Однажды она, обвешанная бусами с ярмарки на ВДНХ, смеялась:
Ой, твой Витенька ну совершенно не моё! Не интересует меня он, расслабься, Лен, бросала в меня фразой, как рублём в копилку.
А я вздыхала, щурясь на лавре лист в борще:
Ну и хорошо! Слава Богу!
Вышла замуж я почти на автомате из школы на свадьбу, прямо в хрущёвку. Мне семнадцать, Вите девятнадцать. Ранние браки, говорят, как весенний лёд. Но нам казалось, что мы с ним, как берёзки под вьюгой, простоит всю жизнь вместе, а потом одним утром вместе станем облаками.
Маришка захаживала в наш домик так часто, что даже кошка Кнопка перестала на неё шипеть. Она смотрела, как я счастлива словно мед в кувшине через край выливаю: двое детей, борщ на плите, круговорот дней. Маришка всё никак не могла выскочить замуж кавалеры как куры без головы: побегают и исчезают.
И я всё чаще замечала, что Маришка стала частью интерьера. С яркой помадой, ногти накрашены как будто цветные значки олимпиады, декольте всё глубже. А я в халате, вечно в бигуди, с кастрюлей или тряпкой. Мама только качала головой и бурчала:
Маришка, дочка, тебе завидует. Не доверяй! Незамужние подруги это как мина во дворе.
Я только фыркала:
Да чему завидовать? Мне бы поспать восемь часов когда-нибудь
Летели года как снежные комья. Я замечала: Витя при встрече с Маришкой начинал сбегать в дальнюю комнату, а я всё думала надоели, видно, девичьи посиделки. Встречи с подругой урезала. Семья, вроде, важней. Но оказалось, уже тогда муж мой влюбился в Маринку-морковку, а каждый её визит превращался для него в медовое мучение. Вот и правда, чужая женщина белая лебедушка, а своя подмороженный хрен.
Однажды летом я с детьми укатила на Волгу. Витя обещал сделать ремонт на кухне. Вернулись тишина, пыль, а лимон в горшке возле окна пожелтел и сбросил листья никто не поливал, не ухаживал. И вдруг в потоке всплывает помада, алый как сигнал светофора, стоит на подоконнике рядом с засохшим лимоном. Я сразу поняла: Маришка!
В ногах ватное, а в голове шелестит: неужели?! Побежала к Маришке, ждала: сейчас скажет розыгрыш, не разводись, Лена! Но она открыла дверь и стояла, как памятник Татьяне Лариной на бульваре. На мой вопрос про помаду пожала плечами:
Ты что, до сих пор не поняла? Я с Витиным давно самовар завела Любим мы с ним друг друга.
Я, как в морозную лавину, ушла домой. В голове крутились обрывки образов: Маришка стучит в нашу дверь, Витя открывает, она кидает ему с щетиной ты, Витя, еще больше на актёра похож. Рука по его щеке, он задержал ладонь, поцеловал Мысли стеклянными иголками колют изнутри.
Что же мужики уходят от плохих и хороших, даже если в церкви венчаны под золотыми куполами. Мужчина ищет, где вода слаще. Женская душа лежит на кончике иглы, и если лучшая подруга «заклятая» то больно вдвойне.
Встречаю как-то в парке Юльку, старую знакомую. Она поздно замуж вышла под тридцать, сына родила. Муж её сына боготворил, хотя был ходок-ходуном косолапым. То уходил, то возвращался. Юля терпела, выживала творчеством шьёт она, как Зингер-машинка.
Всегда спрашивала её:
Юль, ты опять одна?
Она отмахивалась:
Нет и не хочу.
Но вдруг, после многих лет, заулыбалась:
Мой Санька вернулся! Все своих красавиц бросил, и вот лежит у ног через 16 лет, как щенок! Приняла, говорит, кому он сейчас нужен? Да и я не нарасхват. Пусть воду подаст, лишь бы семья была. К черту страсти в сахаре!
Может, Юлька права? Уже семь лет живут тихо, никуда не бегают.
Порванное не сошьёшь. Всё, что утекло под мосты Яузы не вернёшь. Вот теперь у меня второй муж, и одна подруга такая «глубочайшая», что замужем давно, аж два раза успела.
Витя с Маришкой разбежались он быстро уплыл в новую заботливую гавань. Там теперь живёт. А Маришка как маятник в пустой квартире: дни проходят, никого, даже кота нет. Вот как бывает. Наверное, всё это мне снилось под шелест троллейбуса за окном.
Подруги нужны для души, для того чтоб хохотать до слёз над чаем с баранками. Но надо быть осторожней лучшие подруги бывают чуть более опасны. Просеивайте свои рассказы, будто муку для пирогов. А не то беда нагрянетИногда по утрам, напевая себе что-то под нос и ставя чайник, я ловлю себя на странной благодарности этим разбитым чашкам бытия. Без Маришки не было бы во мне этой прозрачности, умения отличать дружбу от зависти, любовь от привычки. Я не стала циничнее, просто научилась читать между строчек болтовни, по взгляду, по интонации, как читала когда-то мамины рецепты из тетрадки.
Жизнь с лучшей подругой как тесто на дрожжах: иногда поднимается выше крыш, а иногда скисает и превращается в ком, который лучше пустить на сухари. Теперь, если за столом весёлый смех, я улыбаюсь шире, но слушаю сердцем острее. Запах жареного лука, шелест газетного «Советского Спорта», звон столовых ложек всё это осталось тёплым узором в памяти, где Маришка навеки осталась молодой, в яркой юбке, с разноцветными ногтями и вечной жаждой быть первой.
А сердце моё теперь спокойно живёт в маленьком, но уютном круге где уже нет места невидимым стрелам в спину. И если вдруг звонок номер знакомый, я могу не брать трубку, а могу ответить. Потому что знаю цену себе. И даже если новые подруги иногда кажутся чуть скользкими, я больше не боюсь: ведь даже из самой заклятой дружбы вырастает что-то для жизни пусть горькое, но настоящее.
А счастье вдруг начинает походить на запах утреннего хлеба на кухне, на храбрость дать прошлому уйти, и на изумление: как легко, оказывается, не бояться никого даже самых близких.
