Семь дней до завершения
В понедельник этим туманным вечером в одном провинциальном городе на юге России снова отключили горячую воду. Не во всём городе, а только в старых домах у хлебного рынка, но шум стоял такой, словно Волгу повернули спять. Возле киоска с ржаным хлебом спорили, в очереди за хурмой обсуждали, в маршрутке мерялись годами стояния их труб. Снега по-прежнему не было, асфальт отражал лампы редкими влажными пятнами, а бумажные фонарики над проспектом Ленина казались подвешенными зря, слишком рано и не в попад.
Тамара Ивановна отперла дверь своего промёрзшего отдела «Трикотаж», провожая последнего покупателя. Движением привычной продавщицы потёрла больную спину: жарко, душно, а из-под батареи тянет тонкий ледяной сквозняк. Свитера с разными северными оленями, шерстяные носки цвета бордо, ночные рубашки с надписью по-английски она ведь так и не выучила язык. Над прилавком зыбко мигала сфера с лампочкой казалось, она жужжит и вибрирует, как огромный навозный жук.
До закрытия было двадцать минут. Тамара мысленно считала рубли в кассе, прикидывала, сколько поднимет за день, и предвкушала: вот поставит дома самовар, сядет у оконца и, может быть, наберёт сыну. Они не разговаривали почти две недели, с той самой ссоры, когда она предложила денег, а он отвертелся своей ипотекой мол, забот у него теперь больше. «Нужно думать о себе», сказал. Она вспылила, сказала лишнего, и теперь его номер в мобильном светился чужим холодом.
Дверь скрипнула вновь: зашла женщина в синем пуховике с обрывком меха и пуговицей, похожей на собаку.
Мне бы носки ткнула пальцем, капли с её шарфа упали на старый кафель. Мужу, всё топчется в одних.
Мужья кивнула Тамара Ивановна, страна ушей всегда вежлива. Берите вот эти, берите шерстяные, акция у нас.
Пока та жадно пересчитывала упаковки с ценниками, в кармане халата зажужжал телефон. Назойливо. Тамара взглянула неизвестный, но городской код родной, местный.
Вот эти носки лучше, сказала она машинально, не раздумывая.
Женщина выудила купюру. Телефон продолжал трезвонить.
Извините, я на минутку, Тамара отступила к стене, нажала зелёную трубку на экране.
Алло?
Добрый вечер это это трикотажный отдел на рынке?
Да, Тамара удивилась, прямая линия, как в телевизоре. Слушаю вас.
Э-э, я у вас неделю назад свитер брал, синий с ромбами Обещали обмен, если короткий Я номер со старого чека записал, но, кажется, ошибся Или попал куда надо?
Тамара оглядела прилавок. Синие ромбики лежали ровно.
Всё верно, есть у нас, сказала. Не ошиблись, звоните куда надо.
Спасибо я просто не разберу, там восьмёрка или единица, чернила расплылись голос ожил, стал мягче. Приду завтра, если можно. До скольки работаете?
До шести, сказала она. Приходите.
Благодарю А то неудобно жене говорить, размер не тот.
Она отключилась, завершила продажу носков. Оставшись одна, долго смотрела на экран набрала сыну, подержала палец, но всё-таки убрала телефон. «Завтра Завтра будет время».
В это время по вымокшей улице шла тройка маршрутки. Водитель, Николай Петрович, негромко матерился: к аптеке приткнут был «Жигуль», не проехать. Пассажиры скрипели, один стоял с расписанием и декламировал его, будто из этого что-то зависело.
Вижу я, вижу! рявкнул Н.П. Двадцать лет за рулём, не слепой
Ему было пятьдесят семь, он знал каждую выбоину маршрута, как свои морщины. Где асфальт шевелится, где зимой лужи подмерзают, где подвеска замирает особо встречным треском. Зима в этом году спала, и Николай ловил себя на меланхолии по первому снегу не по заторам, а по тому, как фонари встают янтарём на навьюженных крышах.
Следующая остановка: женщина в белой шапке с помпоном, с пакетом «У Светланы». За ней паренёк с наушниками, и пожилой мужчина с палкой.
Передаём за проезд, автоматически буркнул Николай Петрович.
Пятьсотрублёвки полетели по цепочке рук, кто-то приложил пластиковую карту. Мандариновый запах мешался с мокрым фетром. Радио пыталось нащупать «В лесу родилась ёлочка», шуршало снежным эфиром.
До вокзала идём? спросили сзади.
Идём, подтвердил Николай Петрович. До конца.
Эта реплика тёплый эхо напарника, который умер внезапно два года назад. С тех пор стал тише и дома: жена болела, дочь звонила раз в месяц из Подмосковья всегда хэ, хэ, «голосовые», всё на бегу. Он согласно кивал в телефон, будто она могла это ощутить по вибрациям.
На перекрёстке мигнул диспетчерский смс новый график, с семи утра, забрать бумажку. Николай тяжело вздохнул, значит, ещё раньше подыматься, да и так сны рваные: среди ночи вдруг думает, будто работа понарошку, вот-вот жизнь обернётся другой стороной. Потом вспоминает возраст, кредиты, таблетки, и становится тише.
На библиотечной остановке села женщина с матерчатой сумкой через плечо. Николай Петрович узнавал лицо, но не памятью, а ощущением. Она подняла глаза он удивился.
Николай? прошептала она.
Татьяна? вырвалось у него, и стало неловко.
Давно не виделись, улыбнулась она, протягивая двести рублей. Думала, ты на другом маршруте
Перевели, он отвернулся. С первого числа.
Татьяна прошла внутрь, держась за поручни. Его первая жена. Развелись двадцать лет тому, дочь была маленькой. Встречались только на праздниках, вскользь. Теперь вот библиотека, старая маршрутка, декабрь.
Держитесь плотнее сказал он в микрофон нарочито строго. Дороги скользкие.
На самом деле не совсем: мокрый асфальт. Но проще прибегнуть к официальному.
В библиотеке, куда шла Татьяна Сергеевна после маршрутки, уже притаскивали наряженую ёлку. Практикантки с педагогического колледжа разматывали затмевшуюся мишуру, на ватмане полоски блёсток, с потолка висели бумажные снежинки.
Заведующая абонементом сняла пальто, поставила сумку.
Татьяна Сергеевна, вы вовремя, позвала лаборантка. Компьютер замер, читатели нервничают.
Сейчас гляну, примостилась за стойку. Экран синий, мышь не откликается; перезагрузила жёстко. Пока железо грузилось, разглядела на полке возврата худощавую зелёную книжку, между страницами что-то белое.
Кто вернул? поинтересовалась она.
Без читательского, устало махнула коллега. Спешил парень. Фамилию записала на листке, но листок исчез.
Татьяна Сергеевна взяла книгу, перелистнула. На развороте старая фотография: мальчик в валенках на санках, рядом мужчина в вязаной шапке, улыбается. Сугробы по бедро. Изношенные края, серебристый изгиб.
Глубоко завибрировало внутри что-то: как Николай его улыбка, когда был другой, ещё смеялся от сердца. Но не он; просто близкое лицо.
Может, не заметил, предположила лаборантка.
Татьяна аккуратно вложила фото назад, отложила книгу. Вечером хотела найти утерянный листок согревалось странное ощущение, будто это снимок ей.
В этот же вечер в городских чатах бурлило: кто-то оставил в «тройке» пакет с подарками для детей, игрушки, варежки, открытка без подписи. Говорили, водитель сам вернул найденное мальчишке в лёгкой куртке у парка, который оказался сыном той самой женщины! Дискуссии, домыслы.
Николай Петрович лежал на продавленном диване и читал поток этих сообщений. Он и правда нашёл пакет, хотел было сдать на конечную, но у парка его окликнул мальчонка.
Дядь, а вы Деда Мороза ждёте? спросил невесомым голосом.
А ты? улыбнулся Николай.
Мама говорит, что у Деда Мороза забот невпроворот.
Николай протянул пакет:
Держи, мальчик. Скажи маме всё нашлось.
Позднее он думал, что, может, кому-то вернул не то. Но в чате писали, что чудо случилось. «Правильный мальчик неправильный водитель», мелькнула мысль. Спать леглось впервые спокойно.
Утром во вторник в отдел «Трикотаж» явился мужчина со свитером. Взъерошенный, с пакетом.
Это вы мне звонили? замялся.
Да, кивнула Тамара Ивановна.
Свитер короткий, жена недовольна, сам терпит. Она выбрала размер побольше, вручила. Мужчина шарил по карманам, вынул сложенный листик:
Тут телефон ваш проверял вчера эхо сильное, аппарат старый. Хотите, подскажу, как поменять дешево.
Она взяла листок сверху пометка: «номер проверен, эхо есть».
Вечером Тамара крутила этот листок. Потом всётаки набрала сына.
Алло, услышала почти сразу.
Это я, сынок Как ты?
Работаю, мама А ты?
Бывает. Телефон вот барахлит, тихо засмеялась.
Разговор пошёл сдержано, деловито, как будто ничего не случилось. Он рассказал про тарифы, модели. Потом будто нехотя:
Мама Не сердись. Тогда, с этими деньгами Глупо вышло. Извини.
Да и я, выдохнула она. Тоже не права.
На третий день тучи принесли наконец снег. Город проваливался в белое марево: снежинки ложатся на крышу заброшенного гастронома, на вывеску «Рынок», где давно буква «о» перегорела.
На остановке народ уголком тулится, согреваясь друг о друга. «Тройка» опаздывала десять минут. Бубнили жалобы в чат. Жёлтая полоска маршрутки показалась.
Татьяна села ближе к водителю.
Привет, шепнула, когда дала деньги.
Здравствуйте почтительно ответил Николай, стесняясь.
Снег измятым покрывалом тёрся о стекло. Из динамика булькали новогодние марши.
Я фото нашла, внезапно сказала Татьяна. В библиотеке. Мальчик и мужчина на санках, снежные сугробы. Как у нас во дворе.
Зима раньше другая была обронил он.
Нужно развесить объявление, вдруг кто потерял память.
Он кивнул. Перед глазами всплыло то фото, где их дочка в семь лет каталась в деревне с горы.
Повесь объявление, шёпотом попросил он. Люди забывают о прошлом.
Снег детям радость, взрослым хлопоты, улыбнулась Татьяна.
В этот момент в салоне объявили: опять отключили воду. Да это для закалки! крикнул кто-то.
В библиотеке в это время зазвонил аппарат советских времён.
Городская библиотека, слушаю.
Поспешный женский голос:
Я вчера сдавала книгу и, кажется, уронила фотографию. Муж с сыном. Не нашли?
Всё нашлось, мягко улыбнулась Татьяна. Приходите.
Женщина в красном шарфе зашла, взяла пропажу так нежно, будто держала Христа за пазухой.
Думала, всё потеряно, прошептала.
Иногда вещи возвращаются, сказала Татьяна. Даже если не верится.
С наступающим оставила коробку конфет.
К вечеру в городе мигали гирлянды, на снегу продавали мандарины. Тамара Ивановна шла домой через шумящий рынок с банкой зелёного горошка, купила мукея пирожок с капустой, ела на ходу. Телефон опять зазвонил: женский голос, неуверенный.
Простите, ваш номер мне дали как сына мастера по окнам Только я, видно, ошиблась.
Бывает, ответила Тамара Ивановна.
Просто мама одна, окна старые. В Новый год не смогу приехать, совесть мучает, ищу как помочь хоть окном
Тамара услышала в голосе знакомую вину.
Может, лучше честно сказать Подарки хороши, но голос важнее.
Вы правы. Позвоню сегодня.
Они расстались, и у Тамары стало чуть легче. Она думала может, её сын тоже боится кое-что сказать.
Вечером в библиотеке отключился интернет, люди ворчали, листали бумажные тома. На доске объявлений висело: «Найдена фотография». Под ним девчачьим почерком прицеплено: «Пакет с подарками из маршрутки 3 найден. Спасибо водителю». Внизу: «Администратор группы Наш город».
Скоро сюда повесим: «Потерял надежду помогите найти», сказала Татьяна.
Или любовь, рассмеялась знакомая.
Пятый день суета, на рынке ругаются из-за курицы, обсуждают, где майонез дешевле, у администрации ставят сцену, колонки трещат. Николай Петрович забирал новый маршрутный график а на столе бумажка: «Коля, зайди в библиотеку. Татьяна».
Он собрался, долго смотрел на клочок, будто буквы там пляшут загадочно. Пошёл. Библиотека пустая, тихая. Ёлка в углу, игрушки бумажные. Татьяна сидела, раскладывала карточки.
Пришёл выдохнула она. Он молчал.
Она достала конверт, старый, с подтеками.
Нашла между книгами Письмо, неотправленное двадцать лет. Просто отдать тебе, больше ничего.
Он принял бумагу, дрожащими пальцами.
Ты уверена?
Да. Пусть те слова уходят. Легче станет.
Мне тоже есть слова, но я не писатель, угрюмо сказал он.
Можно просто заходить иногда, предложила она тихо.
Стало проще дышать, как будто мебель в старой комнате кто-то незаметно сдвинул, и теперь места для воздуха больше.
Тамара Ивановна уходила с работы, счастливая: сын пообещал приехать 31-го. Она купила ещё сладкий творожок. К отделу подошла женщина в красном шарфе, та самая с фотографией но Тамара этого не знала.
Носки потеплее есть?
Есть, кивнула Тамара. Для кого?
Для сына в этом году встречает Новый год на вахте, пусть не мёрзнет.
Разговор короткий, но важный: мир, оказывается, выстроен из чужих забот.
Вечер 30-го город стоит в пробке, гирлянды отражаются в сугробах, на площади жарят блины, дымок клубится в воздухе.
На остановке у рынка одновременно встретились трое. Николай Петрович открыл двери маршрутки Татьяна с мандаринами, Тамара с горошком.
Проезд, устало сказал Коля.
Татьяна взглядом улыбнулась, Тамара сунула купюру, только потом посмотрела на водителя.
Это вы пакет с подарками нашли? В чате читала
Может, я, пожал плечами.
А мальчик мой внук, добавила Татьяна. Его мама говорила, он удивлялся: называется, чудо случилось.
Он пожал плечами.
Иногда возвращается то, что кажется потерянным, заметила Тамара.
А вы, случайно, не тот продавец, который советовал вчера по телефону быть честным с матерью? спросила вдруг Татьяна.
Мир тесен, засмеялась Тамара, не думала, что меня слушают.
Иногда такие слова всё меняют, тихо сказал Николай Петрович.
Доехали до площади молча, осознавая: в мире невидимо сплетается тонкая сеть, которая держит их вместе.
Вечером 31-го весь город загорался под фонарями. Дети носились вокруг ёлки, взрослые грелись в машине или с чаем на площади. На столе у Тамары Ивановны салат оливье, курица, мандарины. Она смотрела на часы: сын обещал к десяти, а уже почти одиннадцать.
Позвонила.
Ма, пробка, щас буду. Не волнуйся.
Я просто жду, сказала она.
Я буду, обещаю.
Тамара улыбнулась, доставая тапочки, пахнущие нафталином.
Николай сидел дома с женой; по телевизору обращение губернатора. Достал конверт от Татьяны, раскрыл. Внутри извинения, признания, усталость. Старые слова, которые почему-то нужны именно сейчас. Положил обратно, налил чай.
Что это? спросила жена.
Старое письмо. Но пришло вовремя.
Где-то гудел телефон: «Папа, с наступающим, включай ТВ, буду в зале, помашу».
Буду, написал он.
Татьяна Сергеевна встречала Новый год на третьем этаже напротив школы тарелка мандаринов и копия фотографии мальчика на санках. Оригинал отдала женщине, себе робко оставила напоминание «для памяти».
В одиннадцать пять звонок.
Ма, выбралась поздравить! С наступающим!
Не мёрзни, улыбнулась Татьяна.
Всё хорошо, потом видео пришлю!
Только дождусь боя курантов
Смех, пустяки, трубка упала в тишину. Татьяна стояла у окна. На площади шёл снег, с неба падал праздник.
В ту минуту на площади оказались и Тамара Ивановна с сыном, и Николай Петрович с женой, и женщина в красном шарфе с мальчиком и той игрушкой. Диспетчер с девушкой из киоска. Женщина, честно сказавшая матери правду, но заказавшая ей окна.
Все перемешались, не зная друг друга, но связанные тончайшими нитями. По сцене ведущий что-то кричал в микрофон, но никто не слушал: все смотрели на часы администрации.
Минутой до курантов прошёл мужчина в тёмной куртке с вязаной шапкой медленно, будто выискивал что-то между снежинками, исчезал в суете. Мальчик с игрушкой замер, посмотрел на него, улыбнулся. Мужчина кивнул, пошёл дальше.
Куранты взрывали небо, кричали люди, хлопали пробки, снег ложился на руки.
С Новым годом, ма, сказал сын, обнявши Тамару.
С Новым годом
Николай смотрел на огни сцены, жена держалась крепче.
Давно не стояли среди своих
Да ответил он.
Татьяна слушала шум в окне, взяла бокал минералки и сказала в пустую комнату: «С Новым годом».
Над полкой фотографии, свет гирлянды плясал на стёклах, а снег всё падал.
В этом городе снега ещё неделю назад не было, ни горячей воды, ни волшебства особо. Но кто-то нашёл фотографию, кто-то вернул пакет, кто-то позвонил не туда и сказал главное. Кто-то дочитал старое письмо. Кто-то обещал приехать и приехал. Всё сложилось в странный рисунок, похожий на паутину на заиндевелом окне: увидеть его нельзя, но почувствовать можно.
Снег шёл, шёл, шёл. Утром дворники вышли с лопатами, дети с санками, взрослые кто с мусором, кто с болью в голове. «Тройка» в семь утра взяла первый круг. В отделе «Трикотаж» уже горели гирлянды. В библиотеке пахло свежей бумагой.
Город жил дальше. А между звонками, проездными, санками и цоканьем дверей кто-то невидимо переставлял ниточки чтобы что-то находилось вновь. Или это делали сами жители, просто не замечая, как именно.
Вот так и чувствует город: будто мир к нему неравнодушен. И этого, пожалуй, хватает.
