А я мужа своего никогда не любила.
И сколько же лет вы провели вместе?
Сколькото Считаем так: в семьдесят первомтом мы соединились узами брака.
Как же так, спустя столько лет
На скамейке у старого захоронения сидели две почти незнакомые женщины. Обе работают в конторе «Смолят» одна ухаживает за могилами в Новом Уренгое, другая в Тюмени. Случайно их разговор завёлся.
Муж? спросила первая, указывая на фотографию в сером берете, что висела рядом с памятником.
Муж. Уже целый год Не могу привыкнуть, душа пустеет, сил нет. Я всё ходила к нему, любила его безумно, протянула она чёрный платок, поправляя концы.
Молчание. Потом подошедшая вздохнула:
А я мужа своего никогда не любила.
Собеседница повернула голову, заинтригованно спросив:
А сколько же вы вместе?
Как я уже говорила Считаем, что в семьдесят первомтом поженились.
И всётаки не любила после стольких лет?
Да всётаки Сначала я пошла к нему назло. Мне нравился один парень, а он перебрался к своей подруге, и я решила вырваться замуж. А потом Юркамямля появился. Он всё время ходил рядом, мне было приятно, и
И что дальше?
Ох, чуть не бросилась в бегство со своей свадьбы. Деревня шептала, а я плакала. Я думала, молодость прошла, а он Как волк во всё лето! Пухленький, с редкой лысиной, с торчавшими ушами. Костюм в нём сидел, как на корове седло. Улыбался, не отпускал мои «зиньки» Я лишь себе думала: в этом я сама виновата.
А дальше?
Жили мы у его родителей. Они, как и он, постоянно пылили меня с ног. Я была полна жизни: глаза сливовые, коса в косу, грудь, как у куклы, и всё знало, что мы не пара. Утром просыпалась в промытой обуви мать Юрки заставляла меня её чистить. Я же в ответ криками командовала, даже матерью орёт. Всё от того, что я жалела себя.
И что дальше?
Юрка предложил: «Поедем на БАМ, подзаработаем». Отец сказал: «Отделимся от родителей, будем самостоятельны». Я лишь хотел ветра в голове.
Тогда шло всё к «БАМу». Я бы сама не выдержала, а Юрка пробил себе путь, включили в отряд, и отправились сначала в Пермь, а оттуда в дальний Амур.
Поехали раздельно: женщин в один вагон, мужчин в другой. У Юрки не было харчей, у меня была небольшая сумка, а проходов между вагонами тогда не было.
Я быстро подружилась с соседками, веселье было общее, всё на стол, всё общее. Я думала, он чтото найдёт там. Пироги, испечённые матерью на дорогу, я раздавала девочкам.
На станции Юрка подбежал, попросил еды. Мне стало стыдно. Я сказала, что мы уже поели, ничего не осталось. Он заметил мой стыд и успокоил: «Не переживай, у нас всё в порядке, я уже сыт». И понёсся к своему вагону.
Я знала, что он врет. Он замкнут, стеснителен, не возьмёт куска хлеба у чужих. Через минуту я уже забыла о нём.
Мы прибыли в поселок, расселились в барачном общежитии: тридцать пять девушек в одной комнате, мужчины отдельно. Обещали семейные комнаты позже, но мне было всё равно. Я делала вид, что занята, спешу, что нет времени. Даже старухи упрекали меня: «Муж ведь, а ты»
Стояла у окна, ждала, когда выгляну. Снаружи сырость, а я всё думала, что делать.
Решила тогда разводиться. Дети в конце концов не появились, прошли два года совместной жизни, а любви, как бы ни было, никогда не было. Иногда я всё же ночевала с ним в отдельном бараке из жалости.
Потом появился Григорий чернобривый, высокий с волной волос. Мы много работали, падали от усталости, я была бетонщицей, но жизнь была весёлой: пиво чешское, апельсины, колбасы, которых мы в родных деревнях не видели. Вечерами к нам приезжали концерты, танцы в клубе над нашими бараками.
Девушки познакомили меня с Григорием, он сразу обратил на меня взгляд. Влюбилась страсть! Юрка подступал, уговаривал, но я уже была под градусом любви.
Разводимся, сказала я. Нам выделили отдельную комнату в бараке, перегородки тонкие, но всётаки отдельные.
Юрка всё равно был рядом. Шёл я к Григорию, а чувствовал, как Юрка следует за мной. Но где думать о нём, когда любовь витала?
Женщина в чёрном платке слушала, не отрываясь:
Как он всётаки выдержал?
Выдержал Любил, потому что А потом Гришка с Катей (Катрин) начали гулять, а меня обвинили в беременности, и я Даже в присутствии всех грязью меня обливали, мол, я ему на шею нависла, а муж слабак.
Юрка получил добрые слова от людей, но любовь к мне вытягивала у него всё сознание. Он дернулся к Григорию, и ссора случилась у станции, о которой мы не знали. Мне сказали, что Юру привезли в больницу. Я еду туда, ругаюсь с Сашкойводителем, как будто он виноват.
В больнице я в слезах: лицо у Юры синее, опухшее, словно нога в гипсе.
Зачем ты туда полез? спросила я.
Я за тебя! ответил он.
Сожалела себя. Беременных отсылали со стройки, детей там не ждали. В деревню ехали, а кто бы меня назвал «сыном Юры»?
Я ходила в больницу, передавала вещи. Не из любви, а из простой ответственности.
Помню, как он встал на костылях, я подошла к окну, он в старой пижаме, выглядел как старый дед, и сказал:
Не разводись, уедем отсюда, ребёнок будет наш, никому не нужен.
Я ответила:
Зачем тебе?
Люблю, сказал он.
Хорошо, кивнула я и пошла по коридору, чувствуя, как он смотрит мне вслед.
Мы переехали в Забайкалье. Юрка стал тихим, но на работе заметили его талант: окончил машиностроительный техникум, стал бригадиром гидроэлеваторов, ездил с места на место, а домой возвращался с подарками всё вкусное, он не ел сам, а вёз мне.
У меня жена, хвастался он, беременная.
Я скрывала глаза. Нам дали комнату в доме, я стала учётчицей.
В роддоме я узнала, что у Григория сын чёрный, как ночь. Юрка смотрел на ребёнка, улыбался, почти плакал, когда забирал его.
Максимка, сын наш, родился тяжёлым, болел, плакал. Юрка тоже был в истерике, засыпал на ходу, но хотя бы слово говорил.
Через год я родила Машу от Юры, назвала её в честь его матери. Поняла, что обидела его родителей, но отец уже умер, а мать была рада.
К Юрке я уже не чувствовала ни любви, ни ненависти. Дети маленькие, всё было проще ждал лишь помощи. Он чистил пол, стирал, даже стирал мужские трусы, громко говоря: «Вода ледяная, лучше, если жена заболеет».
Слишком часто меня раздражала его излишняя забота.
Сын наш, Максим, к тринадцати уже учился в милицейской школе. Я знакомилась с ответственным за несовершеннолетних, хорошим парнем, и они нашли общий язык, а Юрка от него отстранялся.
Юру отправили учиться в Москву, а мы уже жили в Новосибирске, получив хорошую квартиру.
Поезжай, сказал я, когда он сомневался. Он уехал с горечью.
Сергей, милиционер, сразу посоветовал мне развестись.
Я молчала, стряхивая листок со стола, и говорила:
Всё думала Юрий писал мне письмо, я его храню. Писал, что понял: жизнь испортил, ведь я его никогда не любила, а лишь терпела. Писал, что если напишет, что не нужен, то он уже не вернётся. Обещал половину зарплаты на содержание детей, желал счастья. Письмо хорошее, без обид, без упрёков, всё боль оставил себе, а мне живи и радуйся.
С берёзового листа упала листва, опять попала на стол. День был тёплым осенним, небо голубым. Женщина в чёрном платке вытерла слёзы кончиком платка.
Что плачете? спросила я.
Да Жизнь такая штука, иногда слёзы сам выплескивает.
Она рассказала, как ночами не спала, как Максим оторвался от неё, как в письме теребила слова. Другая женщина, работавшая мастером на заводе, подружилась с ней, сказала: «Дура ты, Лидка! На таких мужиков надо сидеть, как на коня».
Однажды утром я встала, как будто охладилась, и подумала: что я делаю? Мужик ради меня всю жизнь живёт, а я
Вспомнила всё: как он помогал, как в больницу меня посадили, как лечили меня в женской части, как неудачно всё вышло.
В палате жёлтого цвета я увидела Юру, сидящего, гладящего мою руку, нанявшего санитарку и доставившего лекарства. Если бы не он, чего бы я делала?
Однажды мы случайно получили чужую посылку, доставленную вертолётом из районного центра. Вьюга бросила её в снег, и мы перепутали. Юра в пурге принёс её в соседний посёлок, хотя я просила не делать. Он простудился, гоминил.
Тогда я поняла: никого, кроме него, мне не нужно.
Писать ему письмо? Разве он поймёт? Сколько лет я доказывала, что не ставлю его выше?
Осень шла, тёплая, я вспомнила о детях, работе, и отправилась в Москву к нему. Поезд медленно полз, но я спешила увидеть его. Его образ был спасительным: лысина, уши, пузо всё влюбляло меня.
В общежитии мне сказали, куда идти, я искала его в метро, окружала глазами. Не пустили в учреждение, ждала на высокой лестнице, глядела по сторонам, пока не увидела его с группой: в кепке, в коротком плаще, с папкой под мышкой. Я замерла, как вкопанная от любви к собственному мужу.
Они прошли мимо, я молчала. Он даже не заметил. Я крикнула:
Подожди!
Он обернулся, смотрел, не веря глазам. Мы стояли, листва падала, как сейчас. Друзья его смеялись, говорили: «Вот это любовь! Сто лет живут, а вот так встретились».
Платок у слушательницы промок насквозь, она высморкалась:
Так до конца в любви и дожили, да?
До какого конца?
Ну, так ведь женщина махнула в сторону могилки, где сидела собеседница, это же ваш муж
Ааа Нет. Это Максюша, наш сын, умер рано, в сорок не дошёл, даже в тюрьме сидел. Мы с Юрой страдали, потом пил, и
Так муж жив?
Жив, женщина перекрестилась, слава Богу! Он меня завёз сюда, помог с делами, дочке помогает. А вон он, уже за мной.
К ним подошёл полноватый мужчина в чёрной куртке, в кожаной кепке, с улыбкой.
Устал, Юрочка? Чай, нужен? сказала жена, стряхивая с плеча мужа соринки.
Он собрал весь инвентарь с могилы сына, а жена забрала тяжёлый мусор, переживая за его спину, и отнесла сама.
Они шли вдвоём по жёлтой кладбищенской аллее, мимо захоронений.
Перед поворотом женщина в сером берете оглянулась, помахала собеседнице и мужу.
Женщина смотрела на портрет своего мужа на памятнике, думая, что счастье не живёт само по себе, а лишь в том сердце, где его принимают. И счастье это любить и быть любимым.
