Я тогда мужа совсем не любила.
Сколько вы вместе просидели?
Считай, в семьдесят первом мы взялись за руки.
Мы сидим на скамейке у старого кладбища, рядом с гравюрой надгробия. Две женщины, почти незнакомки, встречаются, потому что обе работают на разных захоронениях, а потом случайно завели разговор.
О муж? спросила я, указывая на памятник в сером берете.
Муж уже целый год, а я всё ещё не могу к нему привыкнуть, тоска и силы на иссякнут. Я его любила безумно, подтянула я чёрный платок и молчала.
Тут другая вдохнула и произнесла:
Я тогда мужа совсем не любила.
Я повернула голову, интересуясь:
Сколько же вы прожили?
Считай, со свадьбы в семьдесят первом.
И как получилось, что ты его не любила, когда столько лет вместе?
Я пошла к нему назло. Мне нравился парень, а он бросил подружку и я решила: «Пойду замуж, пока они ещё в поиске». Было у меня Юрка, типичный деревенский парень, чуть глуповатый, но меня притягивал.
И что дальше?
Я чуть не убежала со своей свадьбы. Деревня гудела, а я плакала, будто молодость уже прошла. На жениха посмотрела маленький, с лысинкой, уши торчат, костюм сидит, как на корове седло. Улыбался, радостный, но я думала: «Тьфу, сама виновата».
Жили мы в доме его родителей. Они, как и он, сдували всё, что я привносила. Я была полна энергии, глаза сливовые, коса, грудь, платья рвали по швам, но всё равно меня не воспринимали как партнёра.
Утром шла я в обуви, которую мать Юрия заставляла меня стирать. Я вела себя подомашнему, даже орал на мать, потому что жалел себя. Не любила и всё же ничего не вышло, кто бы хотел сношу такую?
Тут Юрий предложил: «Поедем на БАМ, подзаработаем». Я, как и многие, мечтала о ветре в голове. Мы отправились сначала в Пермь, а оттуда дальше к Амурским краям. На поезде женщины в один вагон, мужчины в другой. Юрий без провизии, а я с сумкой, но проходов не было.
Я нашла новых подружек, веселье, угощения от мамы, печёные пироги на дорогу. На станции Юрий, в смущении, просил еды, я стыдилась, но он успокаивал меня, говоря, что в их вагоне полно еды, и он уже сыт. Я верила, но зная его, он не стал бы просить чужую пищу.
Прибыв в новый лагерь, нас разместили в барачной гостинице тридцать пять девушек в одной комнате, а мужчины отдельно. Нам обещали отдельные семейные комнаты, но пока я делала вид, что занята, спешу, ничего не делаю. Соседи даже упрекали меня: «Муж, а ты»
Я часто стояла у окна, ждала, когда Юрий выглянет. Снег, сырость, а я лишь в тени. Решила развестись. Дети так и не появились, а любовь, как будто бы её и не было. Иногда я всё же ночевала с ним в отдельном бараке из жалости.
Потом появился Гриша большой, с чёрными волосами, волнистый чуб. Мы с ним вместе работали на БАМе, валялись от усталости, я была бетонщицей, но жизнь казалась яркой: пиво чешское, апельсины, колбаса, которой не пробовали дома. Концерты приходили, танцы в клубе возле бараков.
Гриша заметил меня, а я его. Страсть вспыхнула, Юрий стал подливать масла в огонь, уговаривая, обижаясь. Я сказала ему: «Разводимся», и нам дали отдельную комнату в бараке, хоть перегородки тонкие. Юрий всё равно был рядом, а я шла к Грише, чувствуя, как он следит за мной.
Как он это выдержал? спросила слушающая меня женщина в чёрном платке.
Любил, потому что потом Гриша с Катей стали ругаться, а я, как будто бы беременна, тоже попала в грязь. Сказала, что я его на шею повесила, ведь муж слабак.
Юрию передали добрые люди, но он, видимо, всё ещё любил меня. Он бросился драться с Гришей у станции, мы даже не знали, как это случилось. Мне сказали, что Юрью везут в больницу. Я упрекала Сашу, водителя, мол, «не дурак ли ты?».
В больнице я плакала, Юрий лежал с синей отёчной лицом, а нога у него тяжёлая, будто гиря. Я спросила: «Зачем ты туда полез?», а он только крикнул: «Я за тебя». Мне жалко было и себя, и его.
На стройке беременных не пускали, детей не приветствовали, а в деревню ехать, где меня бы считали чужой, было страшно. Я не была уверена, чей ребёнок у меня был Юрки или Гриши.
Я ходила в больницу, носила передачи, но не из любви, а из простой ответственности. Однажды, когда он встал на костыли, я стояла у окна, а он в старой больничной пижаме говорил: «Не разводись, уедем, ребёнок будет наш». Я спросила: «Зачем тебе?», а он ответил: «Люблю».
Мы переехали в Забайкалье. Юрий стал бригадиром гидроэлеваторов, иногда приносил подарки вкусняшки, которые сам не ел. Однажды в роддоме я увидела Гришу, чёрный сын, и Юрий, слегка слезя, забрал ребёнка.
Максимка родился тяжёлым, болел, но Юрий был рядом, хоть и не мог многого. Через год я родила Машу от Юрия, назвав её в честь его матери. Я уже не чувствовала к Юрию ни любви, ни ненависти, лишь ожидала помощи.
Он часто спрашивал: «Вода ледяная, лучше что, если жена заболеет?» Я злилась, но его чрезмерная любовь всё равно раздражала.
Сын Максим, тринадцать лет, учился в милиции, нашёл другамужчину, который помогал ему. Юрий был слабохарактерным, не мог наказать, а я иногда брала ремень, если он воровал в ларьках.
Юрий отправили учиться в Москву, а мы уже жили в Новосибирске, получили хорошую квартиру. Он уехал, а полицейский Сергей сказал мне: «Разводись, не любишь же».
Я молчала, листала старые письма. Юрий писал, что понял, что жизнь испорчена, потому что я его никогда не любила, а лишь терпела. Он обещал половину зарплаты, счастье и благополучие. Письмо было без обид, только боль и прощание.
Осенний день, берёза шепчет листья, женщина в чёрном платке стирает слёзы. Я спросила её: «Почему плачешь?», а она ответила, что жизнь иногда заставляет вырвать слёзы.
Вспомнила я, как однажды в больнице меня оперировали, но всё пошло плохо. Перешла в жёлтую палату, где Юрий сидел, гладил мою руку, нанял санитарку, принёс лекарства. Если бы не он, я бы не выжила.
Однажды мы с Гришей случайно взяли чужую посылку из вертолёта, привезённого в наш поселок. Положили её в снег, а потом в пурге Гриша отнёс её соседям. Я отговаривала, а он не слушал, потом простудился и замёрз.
Я поняла, что без него мне ни к чему. Писать письмо? Как объяснить чувства, если годы прошли, а он уже решил уйти?
Осень шла, я переехала в Москву, села в поезд, медленно летел к нему. Вид его был знаком лысина, уши, маленькое пузо, всё, что я когдато любила.
В общежитии мне сказали, куда идти, я искала его в метро, но не пустили в помещение. На лестнице я ждала, он вышел из группы, в кепке, в коротком плаще, с папкой под мышкой. Мы оба замерли, будто бы от любви оцепенели.
Он прошёл мимо, не заметив меня, а я крикнула: «Стой!». Он обернулся, глаза не верили. Мы стояли, листва падала, как сейчас, вокруг. Друзья смеялись, шептались: «Вот это любовь! Сто лет живут, а так встретились».
Слушательница в платке промокла, высморкалась и спросила: «Так вы до конца в любви?». Я кивнула, а она указала на надгробие, где лежал наш сын Максюша, умерший рано.
Жив ли он? спросила она.
Жив, ответила я, перекрестилась, Слава богу, он пришёл, помог нам.
К нам подошёл полноватый мужчина в чёрной куртке, с кожаной кепкой, улыбнулся и сказал: «Устал, Юрочка? Чай?». Мы пошли вместе по жёлтой аллее, держась за руки.
В тот момент я поняла, что счастье не живёт само, а появляется, когда принимаешь его в своё сердце. И счастье любить и быть любимой.