Я уже не могла сидеть и мириться с причудами тещи за новогодним столом, так что бросила всё и пошла к подруге.
Ну кто так режет оливье? Смотри, кубики же огромные, как для свиней! В рот не поместятся. Я же тебе сто раз говорила: нарезка должна быть мелкой, изящной, чтобы вкус раскрывался, а не как будто топором рубили, голос Тамары Игоревны заглушал даже шум работающего телевизора, где Женя Лукашин в очередной раз собирался в баню.
Злата застыла с ножом над миской варёной моркови. Часы показывали четыре часа дня 31го декабря. Спина гудела, будто я только что разгрузила вагон угля, а не стояла у плиты с утра. Ноги отекли в домашней тапочке, а на пальце ныл свежий порез.
Тамара Игоревна, Злата глубоко вдохнула, стараясь не задрожать от надвигающейся истерии, это обычные кубики. Мы всегда так режем. Если вам не нравится, можете не есть салат. У нас ещё три других блюда будет.
Не есть? теща взмахнула руками, чуть не уронив соусник. Что за разговор с матерью мужа? Я приехала к вам праздновать, семью объединять, а ты мне куском хлеба попрекаешь? Витя! Ты слышишь, как жена со мной разговаривает?
Витя, муж Златы, сидел в гостиной и распутывал гирлянду, вздыхая. Он ненавидел конфликты, поэтому выбрал стратегию страуса: голова в песок, ждать, пока буря утихнет.
Оля, мам, закричал он с дивана. Нарежь помельче, тебе жалко что ли? Мама же хочет как лучше. Она профессиональный повар в прошлом, ей виднее.
Я была заведующей столовой! гордо поправила Тамара Игоревна, поправляя массивную брошь на груди. У меня санитарные нормы от зубов отскакивали. А у тебя, Злата, на кухне бардак. Полотенце в пятнах, а ты им руки вытираешь. Антисанитария!
Злата отложила нож. Внутри неё закипела злость, которая обычно приводит к необратимым последствиям. Это был не первый Новый год со тещей, но, кажется, самый тяжёлый. Тамара Игоревна заявилась два дня назад, якобы помочь, а на деле инспектировать каждый угол и вынести вердикт: невестканеряха, сыннедокормлен, внуков нет, квартира безвкусно обставлена.
Полотенце чистое, я его утром достала, просто на него свекольный сок капнул, спокойно ответила Злата. Тамара Игоревна, вы не могли бы выйти из кухни? Мне нужно запечь гуся, здесь жарко и тесно.
Гуся? теща прищурилась. А ты его как мариновала? В майонезе, как в прошлом году? Это вульгарно! Гуся надо вымачивать в брусничном соусе с можжевельником два дня. Я же тебе рецепт присылала в Одноклассниках. Ты что, не читала?
Я мариновала его по своему рецепту: с яблоками и мёдом. Вите так нравится.
Вите нравится то, к чему ты его приучила! Испортила парню желудок своей стряпней. У него гастрит наверняка уже, вон какой бледный сидит. А я ему в детстве паровые котлетки делала, супчики протёртые
Злата поняла, что ещё секунду и гусь полетит не в духовку, а в окно. Или в голову второй мамы.
Всё, вытерла руки о фартук. Гусь в духовку. Салаты готовы. Осталось накрыть на стол и привести себя в порядок.
В порядок? Тамара Игоревна оценивающе посмотрела на невестку. Да уж, не помешало бы. Волосы как пакля, круги под глазами. Делай хоть маску огуречную. А то Витя посмотрит и аппетит пропадёт. Мужчина должен видеть перед собой королеву, а не посудомойку.
Злата проглотила этот «ком» ради мужа, ради праздника, ради того, чтобы не начинать Новый год со скандала. Она поставила тяжёлый противень в духовку, включила таймер и пошла в ванную.
Включив воду, она наконец дала волю слезам. Пять минут сидела на краю ванны и рыдала, размазывая тушью глаза. Ей 35, начальница отдела в крупной логистической компании, у неё подчиняются двадцать человек, квартира куплена вместе с мужем на наследственную долю. Почему должна терпеть унижения в собственном доме?
Потому что семья, шепнул внутренний голос, будто бы мама. Надо быть мудрее, терпеть. Худой мир лучше доброй ссоры.
Оля помылась, наложила патчи, попыталась улыбнуться своему отражению. Ладно. Остаётся шесть часов. Послушаем куранты, поедим, тогда она ляжет спать. А завтра отправлю их с Витей гулять к ёлке, а сама лягу с книгой.
Она вышла из ванной, надеясь на перемирие. В квартире пахло хвоей и запекающимся мясом. Всё вроде налаживалось.
В спальне на кровати лежало её праздничное платье тёмносинее, бархатное, с красивым вырезом на спине. Оно было куплено специально к празднику за половину премии.
Ой, Злата, ты что, это собираешься надеть? голос тещи прозвучал над ухом. Тамара Игоревна без стука вошла в спальню.
Да, это моё новогоднее платье.
Ну ты даёшь теща поджала губы. Бархат полнит. Ты в нём будешь как баба на чайнике. Цвет траурный. Новый год это радость, блеск! Надо чтото светлое, лёгкое. У меня есть кофточка с люрексом, могу одолжить, если влезешь.
Спасибо, не надо. Мне нравится это платье. И Вите нравится.
Вите всё равно, лишь бы ты его не пилила. А я тебе, как женщина женщине, говорю: не идёт. Подчёркивает все недостатки фигуры. Лучше бы в спортзал ходила, а не булки ночью ела.
Злата молча начала одеваться. Руки дрожали, молния заелась.
Давай помогу, а то порвёшь, вещь-то дорогая, хоть и бестолковая, теща дернула молнию так, что Злата чуть не упала. Вот так. Смотри сама. Я предупредила. Потом не жалуйся, что муж на молодых заглядывается.
К десяти вечера стол был накрыт. Хрусталь блестел, свечи горели, гусь, румяный и ароматный, стоял в центре. Витя надел рубашку, Тамара Игоревна облачилась в то самое «праздничное» платье с люрексом и надела кучу золотых украшений, превратившись в новогоднюю ёлку.
Злата чувствовала себя выжатым лимоном. Нет настроения, нет аппетита. Хочется лишь, чтобы вечер закончился.
Ну, давайте провожать старый год! бодро объявил Витя, разливая шампанское. Год был тяжёлый, но мы справились. Главное, что мы вместе!
Да уж, тяжёлый, подтвердила теща, поднимая бокал. Особенно для меня. Здоровье ни к чему, давление скачет. Сын работает, невестка занята карьерой, внуков нет, одиночество
Мам, мы звоним, приезжаем, попытался оправдаться Витя.
Звоните раз в неделю для галочки. Ладно, не будем о грустном. Давайте выпьем за то, чтобы в новом году некоторые стали лучшими хозяйками и вспомнили о своём женском предназначении.
Злата сделала глоток, чувствуя горечь шампанского.
Попробуйте салат, предложила она, поднося к тёще селёдку под шубой. Я сделала домашний майонез, как вы любите.
Тамара Игоревна взяла вилкой кусок, понюхала, скривилась и положила в рот. Жевала долго, демонстративно, закатывая глаза.
Что сказать наконец произнесла она. Селёдка пересолена, свекла недоварена, хрустит. А майонез Оля, признавайся, ты туда уксуса бахнула? Кислятиной несёт.
Там лимонный сок, по рецепту, тихо сказала Злата.
Лимонный сок! В шубу! Господи, кто тебя учил готовить? Твоя мать, царствие ей небесное, тоже кулинаркой не была. Всё полуфабрикатами вас кормила. Вот и выросла белоручка.
Это был удар ниже пояса. Мама Златы умерла три года назад, и она до сих пор не может смириться с утратой. Мама была доброй, трудилась на двух работах, чтобы поднять дочь, и, конечно, не делала можжевеловых маринадов, но в её доме всегда был уют.
Не смейте трогать мою маму, прошептала Злата. Кровь ударила в лицо.
А что я такого сказала? Правду говорить не грех. Витя, передай мне хлеб, а то этот салат есть невозможно, надо заесть чемто.
Витя молча передал хлеб, не глядя на жену, жуя, глядя в тарелку, стараясь стать невидимым.
И тут у Златы переключилось. Как будто щёлкнул выключатель. Гнев, обида, усталость исчезли, сменившись ледяным спокойствием. Она посмотрела на мужа мужчину, который обещал быть с ней и в горе, и в радости, а сейчас сидел и молча позволял своей матери топтать память её мамы и унижать её труд.
Витя, тебе вкусно? спросила она.
А? он вздрогнул. Ну нормально. Оля, давай не будем ссориться за столом. Мама просто высказала своё мнение.
Мнение, значит. Нормально.
Злата медленно встала.
Ты куда? За горячим? Рано ещё, посиди, скомандовала теща.
Нет. Я не за горячим.
Злата вышла из гостиной. В спальне сняла бархатное платье, повесила его в шкаф, надела джинсы, тёплый свитер, взяла из шкафа небольшую спортивную сумку, положила туда косметичку, смену белья, пижаму, зарядку.
В коридоре надела пуховик, шапку, сапоги.
Из гостиной доносился голос тещи:
…ну я и говорю соседке: зачем тебе эта мультиварка, в ней же еда мертвая! То ли дело в горшочке, в русской печи Витя, а где Оля? Чтото она долго. Обиделась? Нервная она у тебя какаято, психованная. Тебе бы к врачу её сводить.
Злата заглянула в дверной проём.
Я не обиделась, Тамара Игоревна. Я просто сделала выводы.
Витя выронил вилку.
Оля, ты чего? Куда собираешься? В джинсах?
Я ухожу, Витя.
В магазин? Чегото не хватает? Я сбегаю!
Нет. Я ухожу из дома. Празднуйте. Ешьте гуся. Он с яблоками, не с можжевельником, так что извините. Салаты можете выбросить, раз они такие отвратительные.
Оля, перестань устраивать цирк! возмутилась теща. Гости на пороге, куранты через час!
У меня нет гостей, спокойно ответила Злата. У меня в доме два чужих человека: один меня ненавидит, второй мне плевать. С Новым годом вас.
Она развернулась и пошла к входной двери.
Оля! Оля, стой! Витя вскочил, опрокинув стул, и бросился за ней. Ты с ума сошла? Ночь на дворе! Куда ты пойдёшь?
К тому, кто меня ценит.
Она открыла дверь.
Если ты сейчас уйдёшь, крикнул Витя, в голосе страх и злость, то то мама обидится окончательно! Ты рушишь семью!
Семью разрушил ты, когда позволил ей вытирать со мной ноги, сказала Злата и захлопнула дверь.
На улице шел мягкий, пушистый снег, вдалеке уже взрывали петарды. Злата вдохнула морозный воздух, но ей не было холодно, только легко.
Она набрала телефон.
Света, ты спишь?
Оля? Что случилось? Мы тут танцуем, шампанского море! Приходи, код домофона помнишь?
Помню.
Злата вызвала такси. Цена была космическая новогодняя ночь, но ей было всё равно. Когда подъехала жёлтая машина, она села на заднее сиденье и впервые за весь день улыбнулась.
Квартира Светы была шумная, тесная, но душевная. В прихожей пахло мандаринами и пловом. Света в смешном свитере с оленями обняла её так, что хрустнули кости.
Заходи, моя хорошая! Ой, да ты ледяная! Миша, наливай!
В квартире у Светы и её мужа Миши собралась разношерстная компания: дети, собака, пара друзей. Никто не сидел с каменными лицами. На столе бумажные салфетки, большая кастрюля плова, горка бутербродов с икрой и ведро мандаринов.
Оля, ты вовремя! крикнул Миша. Сейчас желания загадывать будем! Садись!
Света подала ей бокал, тарелку горячего плова.
Ешь! Ты же голодна, шепнула она. Я тебя знаю, пока готовишь, крошки в рот не возьмёшь.
Плов оказался божественным: без «санитарных норм»Света улыбнулась, подняла бокал и тихо произнесла: «За свободу, за любовь и за то, чтобы каждый Новый год начинался с радости, а не с конфликтов».
