Я её первой взяла! гулкий голос Кристины разносятся по старой хрущёвке, будто по переулкам зимней Москвы, где апрельская оттепель смешивает растаявший снег с сонными воспоминаниями.
Нет, я! Она лежала на моей стороне стола! упрямо чеканит Владик, вцепившись в шоколадку двумя руками, как альпинист в скользкую сосульку.
Кристина держит свой край, и тонкая солнечная фольга, блестящая как позолотёвшая ржавчина на заброшенной церкви в Новгороде, медленно рвётся под натиском четырёх детских ладоней.
Яна замирает у плиты чайник истошно свистит, вдохновлённый этим странным спором. Всё кажется обычным: бесконечно повторяющийся детский конфликт, какой бывает сотни раз. Но сегодня Яна чует что-то странное, будто в остром чутье мартовской ветра в Пушкине: не вмешивается, только незаметно наблюдает, грея руки о кружку с ромашковым чаем.
Тихо! вдруг, как туча, входит Олег, его шаг будто глухой колокольный звон. Кристина! Отдай брату. Ты же старшая.
Кристина переводит дыхание. Но я купила эту шоколадку на свои деньги, со стипендии!
Он младше тебя, уступи, три рушащих небо слова. Яна видит, как будто в тумане, как лицо её дочки обмякает, как грозовой торт в тридцатиградусную жару сначала дрожит, потом постепенно подтаивает. Кристина отводит взгляд, отпускает обёртку. Владик радостно разворачивает шоколадку, и Олег треплет его по вихрам, подобно дворнику, смахивающему апрельскую листву.
Вот, опять у неё истерика на пустом месте, фыркает Олег, осев возле сына. Не обращай внимания, сынок. Девочкам всё кажется известно ведь.
Яна убирает заварник. Автоматические руки делают свою работу; мысли же её уносятся куда-то далеко к встрече в питерской школе три весны назад, к тому дню, когда она уверяла себя, что Олег станет хорошим отчимом для Кристины
Они встретились на родительском собрании, среди тёплого света пожухших люстр. Яна влюбилась в его молчаливую основательность, в железную заботу о Владе. Она готовила ему по воскресеньям сырники на сковороде, холила и лелеяла разбитые колени зелёнкой, помогала с задачками по математике, стараясь стать ему по-настоящему родной.
И всё же за это время что же получила Кристина? Когда-то она суетливо рассказывала маме про подруг и свои рисунки, делилась впечатлениями о новых похождениях Чебурашки и Маши. Теперь лишь сухое «да», «нет», «не знаю». Комната превратилась в молчаливую крепость.
Яна объясняла это подростковым возрастом, школьными заботами, холодной весной всем, что только можно себе вообразить, лишь бы не заметить очевидного.
Но после сцены с шоколадкой пришла странная решимость: Яна надела на себя невидимые очки бдительности.
Торт кстати, купленный кленовой дорогой в «ВкусВилле» всегда разрезал Олег. Самая толстая розочка-крем доставалась Владику; Кристине маленький кусочек. По вечерам телевизор по воле Владика переключался на хоккей, тогда как Кристина хотела бы посмотреть фильм про Бродского.
Компьютер: Владик мог залипать в «Майнкрафт» от Пасхи до Троицы, пока Кристина сидела за дверью, карауля свой редкий шанс.
Пустяки? Возможно. Только из этих пустяков у Кристины и складывалась жизнь. В апреле, когда разливались лужи, ямочки на щеках Владика сияли радостно: ему подарили огромный набор «Лего» за четыре с лишним тысячи рублей и Яна добавила подарок: велосипед, синий, скоростной. Квартира была заполнена звонким смехом, словно во сне одноклассники водили хоровод вокруг гигантского торта. Кристина молча разносила угощения, улыбалась вежливо.
Через месяц у Кристины тринадцатилетие. Яна начала готовиться сильно заранее: бегала по лавкам, выбирала наборы красок в аккуратном деревянном ящичке, кисти на любой вкус и важный деревянный мольберт. Это было её дочери вожделенной мечтой.
Праздник, свечи, гости. Кристина задула свечи, загадала желание в тишине. Яна вручила свои подарки и увидела, как в мраморной тишине квартира вдруг ожила: дочка рассматривала краски, касалась их, словно иконы. Когда очередь дошла до Олега он передал узкую коробку; Кристина, сжимая в руке мольберт, медленно открыла её. Там оказались пазлы Thousand Elementov: «Ночной Петроград»; ценник на пятьсот рублей косо оторван.
В воздухе повисла недосказанная тоска. Тёща Галина Германовна отвернулась, тётя Валя ушла на кухню. Кристина вдруг твёрдо и по-взрослому посмотрела на маму:
Вы его больше любите.
Молчание вязкое, тягучее, как сгущёнка в гранёном стакане.
Кристиночка, ну что ты… заторопился Олег, почесал нос, будто вспомнил о чём-то важном и одновременно о пустяке. Просто замотался на работе, некогда было выбирать. Пазлы очень полезная вещь, знаешь ли. Не закатывай трагедию, сама понимаешь.
Владик ёкает взглядом между всеми. Он будто бы учуял неправильность происходящего, но что делать не знал. Яна смотрела на супруга, будто впервые: три года мелких уступок и равнодушия складывались в привидение старой нелюбви. Она всё оправдывала: он устал, у него свои заботы, Владик младше Кристина же старшая
Но Кристина осталась только ребёнком, её ребёнком. Яна поняла: очередной раз она выбрала не ту сторону. Кристина встала, тихо, гордо, как сказочная царевна, прикрыв за собой дверь.
Гости поспешили уйти. Валя пробормотала что-то про срочную стирку, Галина Германовна, крепко сжав Янке кисть, прошептала: «Подумай».
Вечером Олег кипятился, ворчал, словно подпростывшая самоварная трубка:
Всё балуете её! Я и кормлю, и одежду даю, и кров… А она «вылюбливает». В наше время за такое ремня давали.
Яна убирала посуду без права на слово.
Поздней ночью, когда телевизор гремит речёвками, а Олег уже дремлет, Яна тихо заходит в комнату к дочери. Кристина сидит на кровати, альбом раскрыт на коленях. Акварели, карандаши, густые мазки времени.
Мам, прости… я не хотела портить…
Яна обнимает тонкие плечи будто защищает от московских сквозняков, от холода воспоминаний:
Нет, это мне надо просить прощения.
Они сидели долго; пока слёзы не высохли. Потом Яна собралась: собрала документы, кинула в сумку самые нужные вещи, добавила денег на карту ещё не перевели зарплату. Взяла Кристинин ноутбук и мольберт. Олег спал и не знал о странной ночной миграции.
На рассвете Яна тихо потрясла дочку за плечо:
Собирайся, поедем к бабушке.
Кристина моргает, не понимает сначала. А потом глаза загораются что-то новое, будто Пушкинская весна; надежда?
Через двадцать минут они выходят из панельного подъезда. Сумки висят на руках, майское солнце смотрит сквозь облака, как старый голубь с памятника.
Телефон звенит после девяти Олег, снова и снова. «Где вы?», «Яна, это нелепо!», «Возвращайтесь». Она не отвечает. Сообщения идут непрерывно: «Прости, я сорвался. Объяснись».
У бабушки Галины Германовны всё пахнет ромашкой, чистыми наволочками, молодыми ростками на окне. Обняла внучку, потом дочь, и сразу отвела на кухню привычка, сильнее слов.
Неделя тянется мягко и тягуче: Кристина почти не говорит, долго рисует, много спит. Однажды Яна, войдя на кухню, застала дочку за чашкой холодного чая: плечи Кристины дрожат, будто под ветром в сугробе.
Мам… это из-за меня, да? Это я виновата, вы с ним расстались из-за меня…
Яна садится напротив, смотрит твёрдо, как на экзамене в институте:
Нет. Нет. Ты просто назвала то, чего я сама не хотела видеть.
Кристина поднимает заплаканные глаза.
Для меня, сжимает дочь за руки, ты важнее всего. Твоё счастье на первом месте. Не муж, не страх одиночества, не чужое мнение. Ты. Слышишь?
И Кристина кивает, уже плача не от обиды, а от облегчения.
Потом был развод. Олег так и не понял, почему всё закончилось, и это только утвердило Яну в её новом бодром одиночестве.
Через месяц Кристина записалась в студию живописи в районном доме культуры. Преподавательница строгая, с проседью, со следом масла на фартуке посмотрела рисунки и строго сказала: «Ты, девочка, с даром. Это редкость».
Яна устроилась бухгалтером в соседний пенсионный фонд; денег немного, но на жизнь хватает.
По вечерам они втроём бабушка, мама и дочка садились за стол под абажуром. Галине Германовне нравилось пересказывать истории своей молодости; Кристина показывала новые эскизы, Яна смеялась так, словно впервые за долгие годы смогла дышать полной грудью.
Однажды Кристина ворвалась с мороза, вся пунцовая и счастливая:
Мам, меня взяли на городскую выставку! Мой натюрморт с апельсинами!
Яна обняла её, едва не опрокинув кухонный табурет.
Настоящая семья строится на равной, нежной, древней как русская берёза любви. И Яна наконец это увидела, сквозь сонливую московскую весну.
