Автобус дернулся и, чихнув, остановился перед въездом в пансионат. Пассажиры заторопились к выходу, неловко цепляясь сумками за поручни, кто-то пробрался с характерным русским напором. Людмила поднялась со своего места последней. В колене отозвалась старая боль напоминание о зимних гололедицах. Она осторожно ступила на утоптанный, рыхлый снег, вдохнула сырой февральский воздух. Он был густо напоён дымом ближайшей котельной, а откуда-то с края леса тянуло свежей хвоей знакомой с детства.
Перед ней вырастал вытянутый трёхэтажный корпус с ржавеющей железной крышей. Над входом висела облупившаяся вывеска с названием «Берёзка», чуть ниже герб маленького провинциального городка. Около дверей мёрзли клумбы, на которых летом наверняка были асты и космея, сейчас же там лишь обломки бетонных бордюров и хилые еловые саженцы. Несколько фигур в пуховиках стояли, обнимая дорожные сумки. Их лица выражали тревожное ожидание и легкое раздражение.
Путёвка, направление, паспорт, бросила в окно регистратуры женщина с кудряшками и интенсивным запахом «Красной Москвы», не удосужившись поднять глаза.
Людмила молча просунула документы. Окно пахло канцелярией и каким-то дешёвым мылом. Позади кто-то шумно сопнул носом, по полу грохнул колёсами пухлый красный чемодан.
На сколько у вас смена? резко спросила женщина, вчитываясь в документы.
На две недели, прошептала Людмила, огибая взглядом расписание столовой.
Так, сухо заключила администратор. Третий корпус, второй этаж, палата 206. Завтра вас смотрит терапевт кабинет 7. Вот на питание талоны и ключ-карта. Следующий!
Людмила отошла с пачкой талонов и ключом. Внутри глухо гудело: две недели. Две недели без борща, без «Мам, где мой дневник?», без ночных отчётов по работе. Две недели только для себя.
Путь до третьего корпуса напомнил марафон. Чемодан упорно тянул её за собой в бок, колёса скрипели по выщербленному асфальту, стремясь сбежать прямо в сугроб. В холле пахло кислой капустой и хлоркой. На стене была приколота доска объявлений: расписание процедур, рекламка концерта баяниста («Блатные песни и частушки»), листок о кружке скандинавской ходьбы.
Лифт угрюмо скользнул дверями, изнутри раздался металлический рёв. Людмила предпочла лестницу. Коридор второго этажа был длинным, с низкими потолками, лампочки гудели как в старой школе. На дверях номера, кое-где прилеплены детские рисунки желтые солнышки, елочки, человечки с большими глазами.
206 ровно посередине. Людмила на всякий случай постучала и, не услышав ответа, медленно вошла.
В палате две простые железные кровати с серыми пледами, между ними шаткая тумбочка. У окна стол, застеленный клеёнкой, и теплое журчание радиатора. На одной кровати уже лежала стопка пижамы и фетровая сумка со значком профсоюза. Из ванной вырывались звуки воды.
Проходите, проходите! раздался звонкий голос из-за двери. Я скоро.
Людмила поставила свой чемодан, принялась разглядывать новое жилище. У окна с грустью тянулся вид на тёмный лес, с крон елей капали редкие капли.
Дверь ванной открылась, и появилась женщина среднего роста с мокрым полотенцем, свернутым на голове. Лицо круглое, с выразительными черными глазами.
Соседка? радостно поинтересовалась она. Я Валентина.
Людмила. Очень приятно.
Пожали друг другу руки, осторожно, как чужие люди в поезде. Валентина сразу принялась аккуратно выкладывать лекарства на полку лютый русский стиль самоорганизации.
Вы на сколько? спросила она, поглядывая из-за плеча.
На две недели.
Отлично, обрадовалась Валентина. Я на три, третий раз тут. Сначала боялась думала тоска: всё старики да процедуры. А привыкла воздух, порядок, и никто не дёргает.
Людмила слабо улыбнулась, достала спортивные брюки, носки, халат. Всё это казалось ей чужим, совсем не из ее каждодневного вихря.
А по какому профилю? не унималась соседка.
Спина, суставы. Нервы
Валентина понимающе кивнула.
Ой, тут таких полсанатория. Я, вон, по сердцу и, конечно, нервы. Муж, дети, работы всё на мне.
Людмила кивнула, отводя глаза. О своём муже она думать не хотела. Уже два года как остались только редкие переводы на карту да звонки сыну.
В столовую вечером вместе? с неожиданной теплотой предложила Валентина. Народу много вначале, лучше держаться рядом.
Конечно, согласилась Людмила.
К ужину столовая превратилась в строевой лагерь. Очередь, толкотня, низкие потолки, свет жёлтый, густой. За столами на четыре человека садились вперемешку: кто с подружками, кто с кем попало. Женщины в белых халатах разносили металлические подносы, в воздухе пахло жареной рыбой и киселем.
Не успели Людмила и Валентина сесть, к ним присоединились двое: седой высокий мужчина в спортивных брюках и полная дама с алой помадой.
Не против, если рядом? спросил мужчина. А то вдвоём невесело. Я Евгений Викторович, а это Лидия.
Людмила. Валентина.
Вот и компания, просияла Лидия. Я тут каждую зиму. Раньше по направлению от завода, сейчас сама покупаю путёвку. Дома не отдохнёшь: внуки, рассадник, соседи.
А вы откуда? спросил Евгений у Людмилы.
Из Ярославля, коротко ответила она.
О, северянка! оживился он. Я из Калуги. Тут у нас своя компания по вечерам в домино режемся. Заглядывайте.
Картофельная каша с рыбой, салат из свёклы, компот из чернослива Людмила впервые за долгое время ела медленно, смакуя, а не проглатывая на бегу «между совещанием и школой».
После ужина Валентина увела Людмилу на вечернюю прогулку вдоль аллеи. Лес подступал близко, снег хрустел под сапогами, из-за стволов слышался детский смех, хлопали двери корпусов. Лампочки вытягивали длинные жёлтые пятна по дорожке.
Вы кем работаете? поинтересовалась Валентина.
Бухгалтер. В супермаркете, тихо ответила Людмила.
Ух ты, ответственная должность. А я учитель русского, двадцать семь лет стажа. Устала, честно. Для меня санаторий как спасательный круг.
Людмила смотрела на тропинку: сколько лет она не думала о спасательных кругах для себя, всё держалась на плаву для кого-то.
Ночью долго не удавалось заснуть. Валентина посапывала во сне, за стеной храпел сосед. Людмила лежала, глядя на блеклый свет фонаря. Мелькала мысль: «Позвонить сыну, проверить почту, написать администратору…». Молчаливо перелистнула экран и впервые медленно положила телефон экраном вниз.
Утро началось с очереди к терапевту. В первом корпусе сидели женщины в пижамах каждая держала толстую карту. По телевизору тихо шёл сериал, воздух был густ от запаха кофе и валидола.
У вас на какое время талон? спросила бабулька в лиловой кофте.
На девять двадцать, по талону, ответила Людмила.
Ну, за мной и будешь, а то тут любят пролезать.
В коридоре заседала своя жизнь: обсуждали медсестёр, давление и где лучше делают капельницу. Людмила почувствовала себя чужой, но к этой новой жизни быстро привыкала здесь никто не требовал быть идеальной, важной, сильной.
Терапевт сухой мужчина с усами мельком пробежал её бумаги:
Жалобы?
Спина и сустав. Устаю быстро. Плохо засыпаю.
Понятно. Вам ЛФК, бассейн, массаж, процедуры. Главный рецепт режим. После одиннадцати не сидеть с телефоном, больше гулять, меньше думать о работе.
Людмила едва заметно усмехнулась.
Попробую.
Тут получится, отрезал он. Воспользуйтесь отдыхом.
День выстроился строго: зарядка в спортивном зале под шутки инструктора, прохладный бассейн с запахом хлорки, массаж в кабинете с мягкой музыкой и чувство, будто она снова себе принадлежит.
Очереди к аппаратам быстро превратились в общество: все рассказывали истории, шутили, сравнивали диеты в столовой. Валентина обзавелась компанией затейниц: Лидия, ещё одна Лариса, Евгений тоже всегда был рядом. То в столовой сядет ближе, то на плавании, то после массажа.
У вас техника плавания идеальная, подметил он, когда они одновременно вылезли из бассейна. Не захлёбываетесь.
В детстве в Ярославле в бассейн ходила, сжимая полотенце, отвечала Людмила. Потом некогда стало.
После инфаркта я понял: «некогда» это иллюзия. Человеку всегда есть время на что-то важное.
Её невольно кольнуло: как часто она приносила свою усталость в жертву привычке быть нужной.
В холле по вечерам жизнь бурлила вокруг чая с сушками, солёного печенья и пакетов карамелек. Играл телевизор, кто-то крутил домино, кто-то жил разговорами.
Татьяна буквально вытолкала Людмилу в общий круг.
Если не пойдёшь, так все дни и просидишь одна!
Они сели у окна. Евгений перемешивал колоду карт.
В «дурака»? предложил он.
Я плохо умею, засмущалась Людмила.
Здесь все учатся, подбодрила Лидия.
Она медленно впутывалась в кружок, и нравилось, что в этой игре можно ошибаться без последствий: максимум остаться с картами в руках, а не потерять себя.
Теплые разговоры были о вечном: дождь, зарплата, тёща, почему в санатории дают такой вкусный пудинг. Но среди безобидного болтовни проскакивало вдруг что-то другое.
Вот все думаю, задумчиво произнесла Лидия, всегда мечтала: вот дети вырастут я заживу. А выросли и я им всё равно нужна: то денег, то внуков понянчить. И не скажешь ведь: «Отстаньте, я устала».
А почему нет? мягко сказала Людмила.
Родные же, рассердилась Лидия. Мы же матери.
Людмила вспомнила, как накануне сын спросил: «А что я есть буду, если тебя нет?» А она, уставшая, всё равно стояла и варила ему кашу.
Можно быть матерью и уставать, сказала Людмила. Сказать об этом.
Нас этому не учили, вставила Валентина. Терпи, молчи.
Все замолчали. За соседним столиком смеялись над новым анекдотом. В этот миг Людмила впервые почувствовала: она не одна в своей усталости.
Дни шли по кругу: утро, зарядка, процедуры, столовая, прогулка. Но в этом круге начали появляться островки, которых она ждала: ЛФК, бассейн, массаж каждый момент напоминал о теле, а не только о долгах и обязанностях. И особенно важными стали редкие разговоры с Евгением: простые, безликакие, с тишиной, в которой можно было жить.
А вы чего боитесь? однажды спросил он.
Людмила уже хотела ответить: «Высоты», но вдруг замялась.
Боюсь, что ничего не изменится, честно сказала она. Что буду так жить и доживу, и всё. Потом сил не останется ничего менять.
Знакомо, задумчиво проговорил он. А вот здесь хороший шанс понять, на что тратить свои дни.
Здесь от нее ничего не требовали. Талоны на еду, процедуры по расписанию, на полке аккуратно лежат штаны. Вроде бы ничего особенного, а невольно позволила себе просто смотреть за окно и ничего не делать.
На седьмой день позвонил сын.
Мам, ты где зарядку от планшета положила?
В ящике, справа.
Папа завтра приедет. Когда ты обратно?
Через неделю. Сын, у меня лечение. Мне нужно тут быть. В этот момент Людмила впервые не пыталась перед кем-то оправдываться.
Он поворчал, но принял. После разговора она ещё долго не отпускала телефон, но внутри почувствовала облегчение: позволила себе просто быть человеком.
В холле устроили вечер-знакомство. Бабушки с надломленными пирожками, песни «Катюши» под магнитофон, ведущая пыталась собрать народ на «круг правды», но все больше просто перемигивались и рассказывали свои истории за чаем. Людмила вздыхала: несколько дней вне реальной жизни вдруг стали важнее всех прошлых месяцев.
Евгений подсел тихо:
Я завтра уезжаю. Собака ждёт, соседка кормит кое-как…
Людмила удивилась будто в сердце кто-то оторвал кусочек.
Не пропадайте, вдруг сказал он чуть дрожащим голосом. Оставляйте себе хоть что-то.
Обязательно, выдохнула она.
Он помолчал, вгляделся ей в лицо как в надежду.
Ну, бывайте, сказал он на следующий день, собирая чемодан.
Счастливо, ответила Людмила.
Без лишних слов, без обмена телефонами, он ушёл оставив ощущение странной завершённости: пусть всё, что было, останется в этой стенах.
Остаток недели Людмила проводила по своему сценарию. Иногда присоединялась к «дамскому кружку», чаще читала у окна роман, который дома не открывала годами. Иногда, правда, ловила себя на мысли: «Надо делать что-то полезное», но почти сразу отмахивалась. Теперь у неё было право на это ничегонеделание.
Однажды Валентина вернулась с приёма объятая негодованием:
Кардиолог велел меньше нервничать! Думает, это так просто взял и успокоился.
А попробуйте хотя бы что-то не брать на себя, мягко заметила Людмила.
А кто, если не я? привычно вспыхнула Валентина, а потом вдруг засмеялась. Муж всю жизнь повторял это, а потом с инсультом оказался в больнице и мир не остановился.
Всё вертится без нас
Валентина посмотрела внимательно:
Ты тут за пару недель изменилась, сказала она с уважением.
Я просто устала всё тащить, призналась Людмила. Попробую жить иначе.
Последний день прошёл как по экспозиции чужой жизни. Людмила прошлась по залу ЛФК, попрощалась с медсестрой на массаже и аккуратно сложила вещи. Валентина тоже сидела с путёвкой в руках и с чувством лёгкой потери.
Не хочется уезжать, сказала она. Здесь всё проще.
Потому что это не навсегда, ответила Людмила.
Обменялись номерами, обе пообещали: «Созвонимся». Об этом почему-то хотелось верить.
Автобус отходил после обеда. На десерт давали блины со сметаной. В столовой все были уже какими-то своими. За окнами капал снег: весна, словно, медлила, уступая место прощальной зиме.
На остановке короткая фотосессия, шутки, кто-то уходит один, кто-то с новыми друзьями. Людмила села у окна автобуса. Все пейзажи ельник, дорожки, шестиколёсные «Газели» медленно поплыли назад. Внутри было равновесие. Просто спокойствие и гордость за эти две недели свободы.
В Ярославле всё показалось миниатюрнее: снег серый, голоса громче. Возле подъезда привычные крики, мусор на лестнице. Квартиру встретила пыль и лёгкий запах пирожков сын, видимо, разогревал в микроволновке.
Мам, ты приехала! выскочил бледный пацан с телефоном в руке.
Обнял неуверенно, по-подростковому.
Как там? спросил.
Хорошо, впервые уверенно произнесла Людмила. Я отдохнула.
А сувенирчик привезла?
В сумке. Достань сам.
Она прошла на кухню, поставила чайник. В раковине две немытые тарелки. Обычно бы сразу стала ворчать, молча тереть губкой. Теперь отложила потом, не пропадут.
Телефон завибрировал. От начальника: «Ну, как вы? Завтра выходите? Дел скопилось»
Людмила спокойно напечатала: «Выхожу завтра, как и договаривались. Но прошу обсудить перераспределение задач. Я больше не смогу оставаться после работы и брать домой лишние задания».
Раньше бы долго стирала и подбирала слова, а сейчас взяла и отправила.
Сын появился в дверях:
Мам, а ты завтра рано или поздно придёшь? Я к другу собирался
Приду вовремя. А по дому кое-что будешь делать сам я не железная.
В смысле?
Уже достаточно взрослый, чтобы мыть посуду и пару раз за неделю приготовить. Будешь учиться.
Он смерил взглядом, но спорить не стал. Ушёл, хлопнув дверью. На душе не было привычной вины. Наоборот впервые появилось чувство маленькой границы.
Чайник закипел. Людмила села, глядя в окно, где фонари отбрасывали пятна на снегу. Вспомнила Евгения его слова о времени и том, что мы сами решаем, на что его тратить.
Она сделала глоток крепкого русского чая, ощутила собственное тело и позволила себе усталость как заслуженный отдых.
Открыла прикроватную тумбочку, вынула путёвку и положила на стол, рядом с рабочей тетрадью. В обед обязательно зайдёт в отдел кадров узнать о летнем отпуске. Только для себя.
Мам, а пельмени завтра сваришь? выглянул сын.
А хочешь, ты сам попробуешь? предложила она. Я покажу.
В глазах сына мелькнул интерес.
Людмила улыбнулась: жизнь не перевернулась, но появилось маленькое пространство свободы. Всё началось с простого отказа быть всем всегда и сразу. И в завтрашнем дне у неё уже было место только для себя.
