Список на участке
Надежда Семёновна идёт по коридору своей районной поликлиники крепко прижимает к боку увесистую стопку медицинских карт, а бейдж на пластиковой ленточке тянет ворот медицинского халата вниз. Очки скользят к концу носа, их приходится поправлять. В коридоре шумят голосами, скрипят старые стулья, кто-то вдруг глухо чихает над всеми этими звуками витает упорный запах хлорки и мыла от туалета.
Медсестра, долго ещё ждать? слышится от стены, где сидит пухлая женщина в синем пуховике, с пакетом анализов, прижатым к груди.
По очереди! отзывается Надежда Семёновна, не останавливаясь и не глядя в её сторону. Карточки сдали, теперь ждите.
Сворачивает в процедурный кабинет, аккуратно кладёт карты на стол, сбрасывает резиновые перчатки пальцы всё ещё липнут. Вздыхает. До Нового года осталось всего три дня, но об этом напоминают лишь серебряные мишурные гирлянды на дверях и то, что пациенты теперь жалуются не только на давление, но и на цены перед праздником.
Надя, как ты там? заглядывает в кабинет терапевт Татьяна Леонидовна, худенькая, всегда с собранным хвостиком. Я тебе на сегодня кинула ещё два вызова домой, не ворчи. Всё наши старички.
Ну куда я денусь, отвечает Надежда Семёновна. Давай адреса.
Берёт листок, прячет в нагрудный карман, проверяет сумку с тонометром и шприцами. Вызовы с её района: многоэтажки из панелей, где она знает почти каждый подъезд, а большинство лифтов узнаёт по скрипу.
К обеду поток пациентов стихает. Надежда Семёновна накидывает на халат теплую куртку, напяливает валенки, которые прячутся под столом весь декабрь, и выходит на улицу. Снег скрипит, вдоль дороги автомобили стоят в грязном сугробе, из которого торчат колёса. Сумку с инструментами прижимает под мышкой и идёт к остановке.
Первый вызов буквально за углом. Дом серый, подъезд с тяжелой дверью, которую закрывают ногой. Внутри запах от кошачьего корма и мокрой тряпки. Лампочка на потолке мигает, где-то наверху звучит магнитофон.
Пятый этаж, лифта нет. Поднимается пешком, на третьем переводит дух, прижимаясь к стене сердце частит в ушах, колени ныют. Мелькает мысль: скоро и сама будет вызывать «на дом», а не бегать.
Дверь открывает худая женщина лет сорока с лишним в старом вытянутом свитере.
Заходите, говорит и вглубь квартиры кричит: Мама, к нам медсестра пришла!
У окна на диване старушка в вязаной кофте, на подоконнике три горшка с цветами и одинокий стеклянный шарик на нитке.
Давление скачет у неё, объясняет дочка, поправляя одеяло. И кашляет. Участковая велела вам проверить.
Надежда Семёновна привычно достаёт тонометр, надевает манжету на худое предплечье. Старушка смотрит прямо: глаза водянистые, внимательные.
К Новому году готовитесь? вдруг спрашивает она, пока прибор стравливает воздух.
А куда уж готовиться, машет рукой Надежда Семёновна. Дежурю, вызовы, телевизор включу, да салатик вот и весь праздник.
У нас вот, старушка слегка поворачивает голову к окну, шарик повесили чтоб не забыть, что скоро праздник. Дочка будет на смене, я одна встречу. Привычно уже.
Говорит спокойно, без жалоб а Надежде Семёновне почему-то становится неловко. Вспоминает свою однокомнатную, где на кухне стоит сушилка с бельём, которое ещё с осени не убрано, да стакан с засохшим укропом. Елку не ставила уже лет пять, коробка игрушек пылится над платяным шкафом.
Давление у вас, бабушка, нормальное, сообщает, глядя на прибор. Таблетки дальше принимайте. Кашель послушаю.
Фонендоскоп к груди, дыхание слышно: сиплый вдох, редкий выдох. В комнате тишина, только часы над дверью то-тo тикают, да звякает у соседей посуда.
Ещё зайдёте до праздника? спрашивает старушка, когда Надежда Семёновна собирает инструменты.
Если вызов будет приду, отвечает. Просто так у нас нельзя ходить.
Ну да, кивает старушка и вдруг спрашивает: А вы в этот раз одни будете? Чтобы чокнуться за праздник?
Простой, но прямой вопрос. Сжимается что-то внутри. Надежда Семёновна пожимает плечами.
Да кому я нужна, говорит, сразу жалея о тоне. Дети взрослые, в Москве работают, своя жизнь. Позвонят, конечно.
Старушка смотрит с пониманием, с теплотой, какой-то особой.
Будем вместе телевизор смотреть, улыбается она. Я у себя, вы у себя.
Спускаясь по ступенькам, Надежда Семёновна думает: «Вместе по телевизору». В прошлом году заснула до курантов, лампа светила, телек бормотал что-то с кухни. Утром выключила всё и пошла дежурить. Праздник от буднего дня не отличался почти.
Второй вызов совсем рядом, в её же доме, только другой подъезд. Лежачий больной. Одинокий мужчина после инсульта, за ним сиделки по часам. Подъезд всё тот же серые стены, старые почтовые ящики, надписи маркером вместо номеров.
Дверь открывает женщина в пуховом жилете. В комнате мужчина лет шестидесяти, крупный, с обвисшими руками. Напротив кровати телевизор, идёт старый советский фильм.
Как наш командир? спрашивает Надежда Семёновна.
Ночью кашлял, давление скакало, вздыхает сиделка. Врач передала чтобы вы зашли.
Мужчина в потолок смотрит, едва ворочает губами.
Здравствуйте, Надежда Семёновна наклоняется. Праздник скоро, а вы тут лежите, вот не порядок.
Он едва заметно усмехается уголком рта.
Какой мне праздник, выдавливает, лишь бы не ночью.
Измерение давления, проверка капельницы. Запись в личной тетради. В комнате запах варёного, медикаменты. На окне пустая вазочка, в которую когда-то для гостей клали конфеты.
А родственники? спрашивает у сиделки в коридоре, когда собирается уходить.
Сестра есть. Только она далеко, редко приезжает. На Новый год не будет, по телефону сказала. Я буду смена, ночь.
На лестнице, спускаясь, Надежда Семёновна вдруг думает: у неё за стенкой встречают праздник молча и лежа. А она, живя рядом, знает только по вызовам.
В поликлинику возвращается, уже темно. За окнами кабинет снежинки летят под фонарем. В ординаторской кто-то ест бутерброды, телевизор полголоса вещает новости.
Надя, чего ты такая? спрашивает терапевт Татьяна Леонидовна, разливая чай из электрочайника.
Как все, отвечает она, снимая куртку. Слушай, у нас на участке много совсем одиноких?
А как думаешь, усмехается Татьяна Леонидовна, мешая чай. Полкарточек такие. Родственники только на бумаге. А чего интересуешься?
Молчит, глядя на список вызовов. В голове крутятся чужие слова: «Я одна встречу», «Какой мне праздник».
Вот думаю Может, поздравить их просто так, мандаринки, чай, навестить… никто не обидится?
Врач поднимает удивлённые глаза:
Ты с ума сошла! Про добрую самодеятельность сразу нагоняй дадут ни подарков, ни инициативы: сама знаешь, как сейчас.
Да я понимаю, торопится Надежда Семёновна. Не от поликлиники, просто по-человечески. Я их знаю, вот и думаю.
Врач вздыхает.
Надь, ты добрая, но не нагружайся: у нас и так перегруз. Хочешь сама зайди, как просто человек. Только ни слова про поликлинику а то жалобу напишут, сделают крайним.
Слово «жалоба» холодная вода. Надежда Семёновна знает: одна бумажка и объяснительная, и разбирательство.
Домой идёт по тёмной улице, морозный воздух жжёт лёгкие. Сумка кажется тяжелее обычного. В окнах ёлочные огоньки: на первом этаже дети, шурша мишурой, бегают вокруг ёлки.
В подъезде тихо. На окне маленькая искусственная ёлочка, рядом банка с землёй и дохлым стеблем. На стене объявление от ЖЭКа о грядущем отключении горячей воды.
Квартира свет, сумка на табурет. На кухне прохладно, из форточки сквозит. Чайник на плиту, чай в кружку и, пока нагревается вода, откладывает дела, садится за стол, достаёт блокнот.
На первой странице пишет: «Кому одиноко». Память подсказывает старушку с шаром, мужчину после инсульта, соседку, которая всегда жалуется на одиночество. Выписывает фамилии, адреса десять строк выходит.
Смотрит на них, усталость наваливается. Звучат в голове возражения: «Не твоё дело», «Ты не должна», «Сил нет». Потирает лоб.
А если просто купить мандарины, разнести понемногу, думает. Без речей, без пафоса постучать, сказать: с наступающим. Кто возьмёт хорошо, кто нет тоже.
Пугает не отказ, а то, что самой надо прийти, заговорить, оправдать свой приход. В процедурной всё понятно, а здесь за порог чужой жизни ступить.
Чайник щёлкнул. Заварила, села, уставилась в блокнот. Почти не думая, добавила ещё одну строку: «Кв. 87, соседка сверху, лежачая». Знает её только по стуку костылей сиделки и по запаху случайного супа.
Утром пришла в поликлинику пораньше. В процедурной никого, только санитар моет пол. Халат на крючок, блокнот на стол.
Через минуту заглянула Людмила, младшая медсестра широкоплечая, с короткой стрижкой.
Доброе утро, кивает. Сегодня народу будет вагон, все к празднику лечиться захотят.
Люда, говорит Надежда Семёновна, пока та надевает перчатки, а если по сто рублей скинемся, купим мандаринов, чаю? Я разнесу по пути домой, анонимно.
Люда удивленно смотрит.
Нам за это не влетит? опасливо.
Не от поликлиники, отвечает быстро Надежда Семёновна. Просто по-людски. Никому не скажу, что ты дала. Просто… чтобы не совсем пусто.
Люда молчит, потом ищет в кармане сложенную купюру.
Ладно, говорит. Только не рассказывай никому: ещё сочтут, будто я тут не тем занимаюсь.
К обеду в блокноте между страниц несколько купюр: кто двадцать рублей, кто сто, кто сам еле дотягивает до получки, ворчит. Врач одна фыркает:
Думаешь, от твоих мандаринов легче станет? Лучше бы добилась бесплатных лекарств.
Надежда Семёновна пожимает плечами. Лекарства это верно, но на них нет права. А на мандарины можно.
После смены идёт в «Пятёрочку». Народу толпа, тележки, споры у полок с шампанским. Она набирает два килограмма мандаринов, пачки чая, коробки печенья. На кассе продавщица, усталая, пробивает товар:
К новогоднему столу? спрашивает без интереса.
Да, отвечает Надежда Семёновна. Чуть-чуть.
Дома раскладывает покупки на кухонный стол: пакеты, в каждый по три мандарина, чай, пару печенек девять пакетов выходит. Смотрит и вдруг чувствует волнение, как перед проверкой.
Ну уж совсем, говорит себе вслух, но пакеты не убирает.
Вечером, затянув шарф потуже, берёт три пакета в одну руку, три в другую, остальные потом. Начать с соседей по подъезду: лежачего мужчины и женщины сверху.
К мужчине поднимается первая. Сердце колотится, ладони мокрые. Звонит. Сиделка открывает.
Ой, вы опять? удивляется.
Нет, отвечает Надежда Семёновна, просто… чуть к празднику. Вот мандарины, чай. Возьмите?
Сиделка озадачена.
Это от кого? подозрительно.
От соседей, ненадолго задумывается. От людей. Просто чтобы не совсем пусто было.
Кто там? из комнаты зовёт мужчина.
Да вот, кричит сиделка, подарки несут!
Какие ещё подарки? ворчит он. Не надо мне ничего.
Надежда Семёновна осторожно выглядывает в комнату.
Это я, медсестра, говорит. Просто мандарины. Оставлю, а вы решите, что с ними делать.
Он смотрит настороженно, потом на пакет, лицо суровое, но в глазах что-то мягкое мелькает.
С наступающим! добавляет она, понимая нелепость этой фразы.
И вам, бурчит он и уходит в телевизор.
На лестнице отдыхает. Не выгнали уже хорошо.
К соседке сверху поднимается медленно. Дверь старая, краска облезлая. Долго не открывают, хочет уйти, но слышит скрежет, щёлкает замок.
Да? осторожно спрашивает женщина в халате и платке.
Я снизу, из вашего подъезда, представляется Надежда Семёновна. По вызовам к вам ходила. Вот чуть-чуть мандарины, чай к празднику. Возьмёте?
Женщина смотрит растеряно на пакет, потом на неё.
А за это что? прямо спрашивает.
Ничего, отвечает. Просто так, с наступающим.
Молчит, потом берёт пакет обеими руками, будто он тяжёл.
Спасибо, тихо говорит. Я как раз думала хоть бы кто постучал. Хоть кто.
Задели эти слова. Надежда Семёновна кивает, не зная, что сказать.
Если что я на этаже ниже, говорит. Звоните.
Неудобно ведь, мямлит. Вы работаете.
Ну, мало ли, машет рукой Надежда Семёновна. Побежала!
У себя берёт оставшиеся пакеты и выходит из подъезда. На улице темно, фонари редкие прохожие. До старушки с шариком минут пять ходьбы.
У подъезда смотрит на окна на третьем свет, цветы на подоконнике. Идёт пешком, считая ступеньки.
Дверь открывает дочь.
По вызову? гадает.
Нет, отвечает Надежда Семёновна. Мимо шла, решила зайти. Можно?
В комнате старушка у окна, шарик сверкает.
Я думала, не придёте, говорит. А вы пришли.
Я ненадолго, подходит ближе. Вот к празднику, мандарины, чай.
Старушка дрожащими пальцами берёт пакет.
Спасибо, говорит. Я не могу вам ничего дать.
И не надо, отвечает Надежда Семёновна. Просто так.
Тогда я скажу, улыбается старушка. Вы хороший человек это можно?
Ком к горлу. Отводит взгляд на цветы.
Можно. Только не злоупотребляйте.
Смеются вместе, напряжение рассасывается. Поболтала ещё пару минут и ушла.
Остальные визиты разные. Одна открывает, сразу: «Ничего не надо», и дверь; другая извиняется, что беспорядок, не может пригласить; мужчина на костылях подозревает магазин. Кто радуется, кто стесняется, кто ворчит на дороги.
В каждом случае, когда спускалась с этажей, Надежда Семёновна чувствовала себя и нелепо, и почти свободной. Понимала: никого не спасает, ничего глобального не решает. Но в эту минуту в проёме двери возникало нечто живое, чего обычно нет.
В самую предновогоднюю суету бегает по поликлинике: все хотят «пролечиться до праздников», несут шоколад врачам, суют коробки в ординаторскую, оглядываясь. Администрация объявление: «подарки недопустимы», никто особенно и не смотрит.
Надь, подмигнула Люда, всем раздала? А то обидятся.
Кому успела, кивает. Остальные в следующий раз.
Герой, говорит медсестра, только никому не говори…
К вечеру поток схлынул, коридоры пусты, уборщица моет пол. В процедурной гудит старый холодильник, тишина.
Всё, домой! заглядывает заведующая. Завтра праздник. Только срочные вызовы!
Халат на крючок, сумка в руку, свет гасит, выходит в полутёмный коридор. Регистратура, дежурная вяжет серый шарф, стенд с объявлениями, за дверью пусто.
На улице хлопают петарды, светятся красные огоньки. Снег хрустит. Домой идёт медленно, тяжесть ног и боль в пояснице напоминают о работе.
У подъезда молодая соседка с коляской:
Надежда Семёновна, говорит, вы вчера к нашей бабушке заходили? Она всю ночь рассказывала у неё «санта» был!
Какой санта, хмыкает Надежда Семёновна. Я мандарины принесла…
А у неё радость! улыбается соседка.
Поговорили о детях, о салютах, соседка уходит. Надежда Семёновна поднимается к себе, свет в прихожей.
В квартире тишина. Часы отмеряют секунды. Куртка на стул, сумку на табурет, на кухню несъеденный суп с утра. Села, чай, лимон.
Телевизор молчит. Не торопится включать. За окном салюты, отражения в стекле.
Вспоминает лица тех, кому носила пакеты: старушка с шаром, мужчина с капельницей, соседка с пакетом как с драгоценностью. Одна сказала: «Я думала, про меня забыли».
Про меня тоже не забыли, вдруг подумала. Не потому, что ей кто-то что-то принёс, а потому, что когда она стучала в чужие двери, их открыли. И смотрели не только как на медсестру, а как на человека, пришедшего просто так.
Допила чай, прошла в комнату. На шкафу коробка с игрушками. Недели не трогала. Открыла крышку, внутри шары, фигурки, мишура.
Ёлки нет берёт один шар, протирает рукавом, вешает на крючок возле окна, где обычно ключи. Шар чуть качнулся и поймал свет лампы, отражая кухню и её саму.
Смотрит на отражение и вдруг легко внутри. Чуда нет. Завтра будут вызовы, очереди, жалобы. Опять устанет, опять спорить с бумажками.
Но теперь есть список в блокноте, а рядом с фамилиями мысленно галочки. Не как отчёт, а как напоминание: можно открыть дверь не только с уколом, но и просто по-человечески.
Громко хлопнули салюты, стекло дрогнуло. Вздрогнула, усмехнулась. Подошла к окну. Во дворе дети с бенгальскими, взрослые в куртках.
Постояла минуту, выключила свет на кухне, прошла в комнату. Включила телевизор праздничная программа, ведущие, песни.
Села в кресло, подоткнула подушку, взяла телефон. Написала дочери: «С наступающим! Всё у нас нормально». Соседке сверху: «Если что я дома».
Ответы не сразу. Дочь: «Позвоню ночью». Соседка просто: «Спасибо».
Положила телефон, откинулась на кресле. За стеной кто-то смеётся, чокаются. В её комнате тихо, но эта тишина уже не пустота. Закрыла глаза, прислушалась к дому и салютам за окном, к своему ровному дыханию.
Она устала, но уже не так одинока, как раньше. И это, упрямое, маленькое чувство лучший итог года.
