Новогодняя вахта
Много лет назад, когда в Москве зимы были настоящими с вязким мокрым снегом, который прилипал к валенкам, к решётке на крыльце, к дощечке с надписью «Городской центр дополнительного образования» именно тогда началась моя последняя вахта уходящего года.
Печальный предзакат заледенел к обеду, и размятая скользкая каша на тротуарах превратилась в звонкую корку, скрипяще отзывающейся под каждым шагом. Я, Сергей Петрович, ступал вверх по каменным ступенькам, сжимал холодные, облупленные перила, а в кармане звенели старые стальные ключи. На плече тянула сумка термос, гранёный контейнер с гречкой, поцарапанная записная книжка. Вестибюль встретил терпким запахом сыроватой тряпки и теплой, немного сладковатой пыли, той самой, что поднимается над батареями, как только металлу дадут жар после недельного холода.
Лампочка под потолком светила так тускло, будто сама собиралась впасть в зимнюю спячку.
Я привычно снял ушанку, повесил на крючок не спеша, с ленцой провёл ладонью по седой щетине. В старом зеркале за стойкой отразился мужчина под семнадцать десятков широкое лицо, носу далъ картофельную стать, глаза усталые, но не злые. На воротнике куртки лип белый снег.
Ну что, герой, тихо сказал я себе, с ухмылкой. Последний наряд в году.
У стола, на дежурном стуле, сидела Людмила Семёновна, в шерстяной жилетке. Уже собиралась уходить натягивала шерстяные перчатки без пальцев, аккуратно укладывала в полиэтилен яблоки, мандарины, какие-то ведомости вечные русские дела.
Опоздал, произнесла она без обиды. Думала уж, салют на дворе застану.
Автобус застрял на Преображенской, объяснил я. Яма там, дыры вечные…
Такие ямы всюду, вздохнула она. Держи пост.
Пересели к журналу, расписались обычный переход дежурства.
Камеры рабочие, сигнализация на месте, перечислила она, строго. Кружки разогнаны: каникулы до десятого января. Ёлку в актовом зале до ума не довели, некогда было. В директорский кабинет не суйся: электрик пообещал после праздников, проводка опять шалит.
Принято…
Звонки будут, кивнула она. Кто-то да забудет, что мы на адресе даже когда двери заперты. Ты спокойный, объяснишь.
Я фыркнул дипломат из меня никакой, а голос, говорили, вроде бы ровный. Под него не спорили.
Домой? спросил я.
Домой, ответила она, улыбаясь. Внучка мне наготовила: стол нарядим, салаты мешать будем. А тебе зачем праздничная смена понадобилась?
Я пожал плечами:
Тут, если честно, тише. И надбавка рублевая.
Людмила Семёновна посмотрела пристально, но не стала копать понимала.
Позвони, если что. Хотя нет, засмеялась, лучше без сюрпризов.
Дверь захлопнулась, и коридор стих. Гудела вентиляция, щёлкали старые батареи.
Я аккуратно расставил на столе термос, кружку, контейнер. Снял золотистые часы, положил рядом три часа дня, до полуночи будто до Сибири добираться.
Тёплый чай на травах соседка тётя Нюра сушила зверобой, «от нервов». Мне спокойствие давались легко, но травы любил.
Старенький телефон на столе пискнул модель ещё с советской прошивкой, с наклейкой «Вахта».
Центр дополнительного образования, вахта, отозвался я.
Алло! торопливо щебетала женщина. А занятия сегодня есть? Мы на английский собирались…
Нет, каникулы до десятого, пояснил я. Вам педагог не звонил?
Нет…
Одевайтесь обратно в домашнее, посоветовал я. Снег сегодня такой только простудиться. Тут нынче скучно, темно.
Женщина рассмеялась, поблагодарила, поздравила меня с наступающим.
Пока я отвечал ещё на два звонка: одна мать поругала, что не предупредили, другой проверял «по бухгалтерии». Терпеливо повторял: центр закрыт, все ушли, на месте только сторож.
К шести вечера окончательно стемнело. За стеклянной дверью улица размывалась, фонари растекались желтыми следами. Я устроился удобней, включил советский телевизор звук почти на нуле, пусть мигает огонёк.
Дома меня давно никто не ждал. Жена умерла пять лет назад. Сын в Санкт-Петербурге, звонит редко хлопоты, дочка, кредиты. Внука видел дважды живьём и ещё пару раз по видеосвязи. Родные, а будто по ту сторону стекла.
К семи в холл ввалился курьер в алой куртке, коробка в руках, глаза красные ветер московский выдул.
Здрасте, выдохнул, обтрясая валенки. Доставка.
Кому? спросил я.
Курьер ткнул в телефон:
«Городской центр» На имя Татьяны Викторовны. Поздравление дежурной смене, пицца. Оплачено, рубли.
Я сморгнул.
Татьяна Викторовна бухгалтер? уточнил я.
Не знаю, ответил честно. Мне вручить и дело с концом.
Я рассмеялся.
Понял. Это директор, своих поддерживает. Давай коробку, распишусь.
Курьер облегчённо вздохнул, протянул коробку.
Спасибо. За возврат поругают. С Новым годом!
И тебя, сказал я.
Уже уходя, курьер оглянулся на пустой холл:
Вы тут один?
Почти, усмехнулся я. Пока один.
Коробка приятно грела ладони. Открыл пар ударил носом, сыр, тесто сразу напомнило про московские праздники.
Ну, директорша, пробормотал я. Спасибо за внимание.
Я только успел съесть пару кусков, как дверь опять скрипнула.
Вошла Зинаида наша уборщица, лет сорока, в чёрной куртке. Щёки красные, пальцы в перчатках, мокрые от снега.
Ой, заметила пиццу. Вовремя я?
Здравствуй, Зина. Ты чего? Сегодня же… запнулся я. Хотя теперь у нас «дежурные часы».
Праздничная ставка, лаконично объяснила она. Сказали выходи, если нужна доплата. После праздников дети набегут, тут и полы сами знаете.
Она подула на руки.
А пахнет-то как! чуть смущенно.
Директор послала, подвинул я коробку к краю. Будешь?
Я на работе не ем… привычно начала, но взглянула на горячее тесто. Хотя… Новый год.
Я не уговаривал просто точнул коробку ближе.
Зинаида осторожно взяла кусочек, пробно вкусила.
Горячая, удивилась. Как будто в кино.
Лучше, чем в кино, усмехнулся я.
Зина засмеялась весело, от души.
Ладно. Я коридоры и туалеты если чего, кричи.
Куда кричать-то, хмыкнул я. Одни остались.
Она ушла, ведро зазвенело. Вдалеке пробежала вода.
К половине девятого ночью дверь снова скрипнула. Человек в очках, с рюкзаком, дышит тяжело, будто бежал.
Добрый вечер, я… к Татьяне Викторовне, в бухгалтерию. Очень надо. Сказала: оставить на вахте.
Бухгалтерии нет, ответил я. Все дома.
Я знаю, нервно поправил очки. Но нужна справка. Для банка. Сегодня надо загрузить, иначе заявку закроют последний день года.
Я внимательно посмотрел: губы сухие, глаза напряжённые.
Фамилия?
Сафронов.
Я поднял стеклянную дверцу шкафа, достал белый конверт с скрупулёзно написанным: «Сафронов. Вахте.»
Есть, протянул. Татьяна Викторовна не подвела.
Сафронов вздохнул, будто снял с себя мешок картошки.
Спасибо… я… могу вам оставить конфеты? Детям покупал.
Детям и оставляй, махнул я. Домой иди, не трать Новый год все на коридоры.
Он улыбнулся смущённо.
С Новым годом. Пусть у вас всё будет хорошо.
Спасибо. И вам.
Когда Сафронов ушёл, я секунд пять смотрел на звёздное стекло, над головой закружился снег. На душе стало теплее не от пиццы, а по-другому, будто твоё присутствие вдруг нужно.
Зина заглянула, мокрая, усталая:
Слушай, есть ещё?
Осталось, позвал я. Пока не остыло.
Сидели вдвоём, ели в тишине. Потом Зина вытирала пальцы салфеткой и вдруг сказала, тихо:
Сын уехал к теще. Поедет так удобней. Я ему: «А я?» Он: «Мам, ты же всё равно на работе». Ну я и пришла, чтобы… до конца честно.
Она улыбнулась, но печаль не спрятать.
У меня тоже внук в другом городе, ответил я. В телевизор посмотрю да ладно.
Телевизор не люди, вздохнула Зина.
Бывает, что лучше, усмехнулся я. Хоть не спорит.
Спорит, быстрым языком. Просто тебя не слышит.
К десяти Зина закончила с уборкой.
Я бегу, сказала, застёгивая куртку. А то метро закроют, останусь с тобой до утра.
Застряла бы, шутливо, доели бы уж пиццу.
Нет, отрезала она. Мне бы оливье. С праздником, Серёжа.
И тебя.
Когда она ушла, настала особенная тишина. Слышно было, как ходят в часах минутные стрелки.
Телевизор показывал Красную площадь музыка, ведущие, толпа в шапках. Я убавил звук.
Без пятнадцати двенадцать дверь опять скрипнула.
На пороге стояла девушка лет двадцати пяти, длинный пуховик, большой пакет. Ресницы, щеки снег, то ли от слёз, то ли от ветра. В пакете что-то звякнуло, может, ёлочные игрушки.
Добрый вечер, сказала, оглядела пустой зал. А… у вас ещё «ёлка желаний» сегодня?
Я нахмурился.
Какая ёлка?
Мне адрес кинули в волонтёрском чате. Сегодня до двенадцати привоз подарков: детям сотрудников и приюта, кто без семьи. Я… обещала. Телефон сел, не знаю, что отменили…
Я вздохнул:
Девушка, сегодня тут ничего не проводится. Всё закрыто, разошлись. Если планировали значит, отменили.
Она кивнула, грустно.
Понятно, тихо. Извините, тогда пойду.
Повернулась к двери. И тут я вдруг понял: сейчас выйдет и пустая улица, снег, влажные глаза. Как-то само пришло:
Подождите, сказал я.
Она застыла.
У меня чай есть, кивнул я на стол. И пиццы немного. Подождите хотя бы куранты. На улице сейчас невесело.
Девушка удивлённо подняла взгляд.
Вас не стесню?
Кого ты стесняешь-то? Стены?
Она подошла осторожно, сняла пуховик. Под ним жакет с оленями.
Я Настя, сказала, скромно присела.
Сергей Петрович.
Я налил ей травяного чаю, подвёл коробку.
Спасибо, сказала Настя так, будто благодарила за человечность.
Ели молча. За окном редкие огни салютов.
Домой не хочу, призналась Настя. Тишины слишком много. Мысли налетают. Увидела про ёлку решила: хоть кому-то буду нужна. А получилось пусто…
Не пусто. Человеку нужен кто-то рядом. Даже если не свои.
Она благодарно улыбнулась.
А вы почему здесь? В такой день?
Я пожал плечами.
Кому-то нужно ключи, сигнализацию… Да и мне тут нормально.
К вам хоть кто-то заходит, сказала тихонько.
Вот ты зашла, и улыбка вышла сама собой.
На экране появился президент. Я убавил звук.
Не будете слушать?
Знаю, что скажет. Главное куранты.
Посидели, потом куранты в эфире.
Я поднял кружку:
С Новым годом.
С Новым годом!
Столкнули кружки. За дверью салют, окрасил стекло.
Настя достала из пакета маленькую коробку с ленточкой.
Подарок вела шерстяные носки. Для одного ребёнка, но отменили… Можно я вам? Тут ведь холодно, а вы вахту держите.
Настя… не стоит…
Стоит, упрямо. Другие завтра отведу, а вы сейчас, прямо здесь.
Я взял носки. Пряжа жёсткая, настоящая деревенская.
Спасибо… давно не видел настоящих подарков.
Настя улыбнулась честно:
Значит, время пришло.
Потом поговорили о снегах, о московских очередях, об утренних глупостях с подарками. Настя поднялась:
Мне домой надо… мама думает, что у подруги. Переживать будет.
Иди, кивнул я. Спасибо, что зашла.
Спасибо вам… Вы мне праздник спасли.
У двери застыла:
Вы… часто тут? Если я зайду просто так…
Заходи. Вахта тут всегда.
Она ушла.
Тишина вернулась, но уже не давила. Я натянул носки поверх своих сразу стало жарче в ногах, будто не только от шерсти, но и от слов.
Часы показывали полпервого ночи; редкие залпы за окном.
Вдруг затрещал личный телефон тот самый, что давно служил верой-правдой.
На экране: Сын.
Я ответил:
Алло.
Пап, с Новым годом, знакомый голос, будто чужой и родной одновременно.
И тебя, сынок.
Мы тут как обычно стол, оливье, дети. Пап, спасибо тебе за перевод, ты нас выручил. Мы никак с ипотекой…
Я помолчал.
Да ладно, отмахнулся.
Для нас не мелочь, упрямо ответил сын. Мы хотели позвать тебя, но ты сказал: на смене…
Работа есть работа, ответил я.
Пап… может, после праздников приедешь? На выходные. Комнату тебе наведём. Внук спрашивал: «Дедушка где?»
Внутри что-то дрогнуло не холод, не боль, а будто прошла тёплая искра.
Приеду, сказал я, удивившись себе. График посмотрю.
Смотри! Мы все ждем. Ладно, пап, меня зовут, дети тут. С праздником!
И вам, тихо сказал я и отключил.
Посидел, держа телефон между пальцами, потом положил возле часов. Что-то изменилось будто в мире приоткрылось окно, и в душу впустили свежий воздух.
Я вытащил блокнот, открыл чистый лист, написал:
«После праздников: решить смены, взять выходные два дня подряд. Позвонить сыну согласовать дату.»
Почерк крупный, буквы поплыли, но смысл твёрдый.
Убрал блокнот, налил себе ещё чаю, медленно очистил мандарин долька за долькой. Где-то в здании капала вода, гудела вентиляция. И в тот момент я вдруг почувствовал, что больше не сторож у чужой жизни, а человек пусть с маленькими, но настоящими планами.
Я вытянул ноги в новых носках, посмотрел на снег за окном и сказал тихо, себе:
Ну что… поживём увидим.
За дверью падал снег, и в пустом учреждении стало удивительно спокойно.
