Судьба быть рождённой
Валя была охвачена странной и вязкой злостью, такой густой, как московский туман в ноябре. Сны становились тяжелыми она словно слышала, как во сне кто-то за окном кричит её имя, но в просвете тишины ясно проступало: она беременна. В этот мутный, гибкий по логике 1993 год в России это было не время для новых начинаний. Казалось, по всей стране ходили люди, у которых, как у шаманов, в глазах плавали блики безработицы и дрожащих рублей. Просто быть с работой уже подарок судьбы. А Валя недавно наконец устроилась бухгалтером в ЖЭК и получала честные, резаные рубли.
Жизнь только-только начинала собираться по кусочкам, как пазл, и вдруг бац! Она, как будто услышала падающий в подпол рукавиц чёрный платок. Кому нужна женщина с двумя детьми, если один уже есть? С мужем Серёжей они воспитывали сына Алёшу, которому исполнилось семь, и вот он первоклассник с портфелем в клеточку. Ещё до того, как развалился Советский Союз, им хотелось второго ребёнка. После этого желание унесло с ветром перемен. Сейчас ну его.
Обед проходил, как сон на сквозняке тянуло холодом и тревогой. И всё же они с Серёжей решили сделать аборт.
Дом их стоял в большом подмосковном посёлке, где единственная поликлиника была за углом, за овощным ларьком. Тогда никто не говорил о «днях тишины», не убеждал подумать. Приём у гинеколога был обычным, как будто покупаешь билет на поезд: «Оставляем, не оставляем?»
Процедуру вела единственная в посёлке врач-гинеколог, Анна Петровна, которую уважали за опыт. Ранним летним утром Валя вышла из подъезда, накинув на плечи тонкое пальто даже в июне жара стояла как под сауной, воздух густой, липкий. Больница была в стороне, за магазином «Рябинка» двадцать минут быстрым шагом. Обычно Валя шла резво, но сейчас ноги тянулись к земле, как будто обуты в валенки, набитые железом. Голова раскалывалась и страшно клонило в сон всё вокруг казалось ватным, как еловый снег. Валя поняла: сегодня она не дойдет, развернулась и поплелась обратно, оставляя за собой следы, будто по сырому тесту. Всё остаток дня она провалялась во сне, тяжёлом и липком, словно не спала неделю а во сне ей снились поезда, уходящие от неё в неведомое.
На следующее утро она, наконец, добралась и врач оказалась больна, на смену две недели не выйдет.
Две недели! кричала Валя в телефон, звякая рублями в ладонь, как будто могло помочь. Мам, да ты понимаешь, это катастрофа! Скоро срок пойдёт на недели ребёнок зашевелится, и всё! Что делать?
Свекровь, Вера Максимовна, тихо вздыхала:
Доча, может, не судьба, а?
Как не судьба, мама? Жить на что? Алёшу учить, кормить… После очередного декрета меня на порог не пустят!
Да ладно, мы с дедом поможем, присмотрим…
Нет, мама! отрезала Валя стальным голосом, будто перекрыла дамбу у реки.
Вера Максимовна только крестилась и молилась про себя на её душе всё лежало чужим тёплым мешком, но вмешиваться всерьёз не решалась.
Валя металась, решая проблему, как пересохшую реку в разлив. В областной больнице очередь была такая, будто давали пайки в голодный год, а плановая госпитализация через три недели, не раньше.
Тут позвонила Света, одноклассница ещё с восьмого «Б».
Валя, у меня есть знакомая в райцентре, Елизавета Георгиевна, примет тебя без лишних вопросов. Только тебе надо приехать завтра, к десяти утра. Сумма пустяк, я договорилась.
Валя ехала в обшарпанном плацкартном автобусе, и в сонном полумраке окна дрожали, как лужи после дождя. Чем ближе был райцентр, тем сильнее в ней шевелилась злость казалось, что беременность безликий монстр, навязчивый, как советский плакат на заборе.
Выйдя из автобуса, Валя увидела свобода вокруг, зелень душистая, но вид у города был сонный, заблудший. Верещал надоедливый дождь, тучи зевали из-под крыш, и весь воздух напитан хмелем тревоги. Натянув реснички куртки до подбородка, она почти бежала к райбольнице. Внутри её встретил гулкий пустой вестибюль, стены линяли, будто их слизывали ночные мыши, а гардероб пустовал, как чулан. Не было ни души.
Дальше, за открытой дверью, дежурила скомканная пожилая медсестра, будто сошедшая со страниц сказки о Бабе-Яге. Она разглядывала белый листок, уронив руки, и в голосе её скрипел металл:
К Елизавете Георгиевне? Нет у нас таких.
Как это нет? Вам не поступала заявка? неуверенно спросила Валя.
Нет у нас таких и не будет! отрезала бабка, и подняла глаза, мутные, стеклянные, без блеска жизни.
Улыбка её была чёрной, как потайной переулок ночью: зубы острые, будто у сказочного зверя. Валя, не помня себя, выскочила из больницы, путаясь в листве, и только в автобусе, среди обычных людей, смогла отдышаться.
Света звонила разочарованно:
Валя, я договорилась, а ты не пришла, старая знакомая ждала!
Правда, Свет, я сама не знаю Жду нашу Анну Петровну, и положила трубку.
Рядом по стеклу забарабанил дождь, крупный, как монеты в ладони, и Валя задумалась: будто кто-то невидимый, холодной рукой, отводил её уже третий раз от этого решения. Она выглянула в окно двор был пуст, мокрый, но увидела вдруг: девушка вожжами держит зонт, мальчик, лет семи, катит коляску, а в ней девочка. Все трое смеются, девочка тянет ладошки к небу, как будто приняла всю радость дождя на себя. Сердце Вали ёкнуло вот и они бы могли
Через пару недель Анна Петровна мягко улыбнулась ей огромными, ланиными глазами:
Поздновато, дорогая моя, сроки прошли.
Это разве для радости повод? со смешком спросила Валя. Впрочем, внутри стало теплее.
Я думаю, что не для печали точно, пожала плечами врач.
Валя пошла домой, в сумерках отчётливо сказав мужу ребёнок будет.
А ночью ей приснился заповедный сон: она идёт по аллее в парке, среди огромных разноцветных клумб, всё сверкает, как на Пасху. Навстречу она видит девушку лет пятнадцати, светловолосую, с озорными ямочками на щеках и множеством веснушек, в платьице в ромашку. Глаза зелёные, как трава в мае, миндалевидные, точно у Серёжи. Девочка машет рукой, посылает воздушный поцелуй и шепчет через пространство сновидения:
Назови меня Злата!
И убегает, скользя по радужным тропинкам сна.
Шестнадцать лет спустя Валя смотрела на свою дочь Злату белокурую, с веснушчатым носом и ямочками на щеках, и думала: кто-то действительно держал её за руку тогда, не дав вступить в ту чужую, тёмную больничную дверь. Однажды она рассказала об этом дочери, боясь, что та обидится, а Злата только улыбнулась и обняла её.
Так Валя знала: всё наоборот. Не только родители выбирают детей, дети тоже выбирают, и иногда даже посылают сигналы, пока их ещё нет на свете.
