Цените то, что имеете
Жилабыла семья, которую внешне можно было бы назвать крепкой. Валерий и Аглая. Не любовь с первого взгляда, а чтото более привычное, как домашние тапочки. Дружили со школьных скамей, где он носил ей портфель, а она списывала алгебру. Потом техникум, совместные тусовки, походы в тайгу, песни у костра. Поженились молодыми, по залету, как шептались соседки. Но их «залог» маленький Санёк стал самым любимым человечком в семье.
Семья поселилась у матери Аглы. Трёхкомнатная квартира, место для молодой пары нашлось. Свекровь, Галина Петровна, женщина с лицом бухгалтера и душой следователя, первоначально не принимала Аглаю в свой дом. «Не чета», был её безмолвный вердикт. Дочь простого рабочека, с обычной внешностью, не блистала умом что в ней нашёл её сын? Галина Петровна держалась с невесткой нарочито равнодушно, и это холодное безразличие было хуже любой придирки. Аглая, чувствуя это, старалась быть тише воды, ниже травы: мыла полы, готовила, стирала, качала Санёка, превращаясь в тень своей семьи.
Событие случилось в обычный четверг. Галина Петровна возвращалась из дальней аптеки в ближней её не было корвалола. Шла, думая о пенсии, о подорожавшей колбасе, о том, как Аглая опять пожарила котлеты без лука, хотя Валерий их так любит. И вдруг её сердце, привыкшее к спазмам, сжалось не от болезни, а от ужаса.
В парке, у выхода, шли двое, держась за руки. Её сын, Валерий, в том же джемпере, который Аглая вчера гладила. И женщина. Яркая, как попугай в стае воробьёв. Алые туфлилодочки стучали по асфальту, лёгкий малиновый плащ развевался на ветру, смех её звонкий, наглый, привлекающий внимание. Она чтото говорила, запрокинув голову, а Валерий смотрел на неё с тем обожанием, которого не видал в Агле.
«Проступок! пронеслось в голове у Галины Петровны, а как же Аглая? Как же Санёк?»
Она застыла, вживилась в стену дома, чувствуя, как предательски дрожат её руки. Внутри всё перевернулось. Ненавистная невестка вдруг предстала не похитительницей сына, а жертвой обстоятельств. Ведь именно Галина Петровна годами внушала Валерию, что он «связан не с той», что «заслуживает большего». Она лепила из него принца, а он оказался простым ходоком, который свернул налево.
Весь вечер Галина Петровна металась по квартире, как раненый зверь. Аглая, ничего не подозревая, возилась с Санёком в ванной, напевая чтото тихое. Её напевание лишь усиливало тревогу свекрови. Войдя, Валерий выглядел усталым, но в глазах появился новый, влажный блеск.
Мам, ты чего ходишь, как бесцельная? спросил он, целуя её в щёку. От него пахло чужими духами.
Она не выдержала. Когда Аглая ушла в спальню укладывать Санёка спать, Галина Петровна ворвалась в комнату сына, где он уже сидел за компьютером.
Я тебя видела! прошипела она, захлопнув дверь. Сегодня! В пять часов! С этой с этой крашеной вороной!
Валерий вздрогнул и медленно повернулся. В его глазах мигнула паника, но он быстро собрался.
Мам, не придумывай. Я провожал коллегу. У неё каблук сломался.
Не ври мне! её голос дрожал. Я видела, как ты на неё смотрел! Ты гулял с ней, как жених! У тебя же семья! Ребёнок!
А ты чего хотела? вдруг сорвался он, и всё его напускное спокойствие испарилось. Ты сама говорила, что Аглая серая мышь! Что я мог бы найти себе когото получше! Нашёл, значит! Поздравляй!
Он шепнул крик, чтобы не услышали соседние комнаты. Галина Петровна отшатнулась, словно от удара. Её собственные слова, сказанные в гневе, вернулись к ней бумерангом, принёсши не гнев, а осознание вины. Она сама была соавтором этой измены.
Но Аглая Санёк прошептала она, в голосе звучало не злоба, а отчаяние.
С Аглой мы уже почти чужие. А Санёка я люблю, никуда от него не денусь, отрезал Валерий, оторвавшись к монитору.
Ночь Галина Петровна не спала. Смотрела в потолок и видела два лица: надменное, с алыми губами, смеющееся, чужое; и другое усталое, с добрыми, покорными глазами, склонённое над кроваткой внука. Она думала, как Аглая вчера до полуночи варила Валерию холодец, который он так обожает. Как молча сносит её холодное равнодушие.
Эта ночь стала для неё ночью суда. Судила она не Валерия, а себя. Каждая её колкость, каждое «серая мышь» возвращались к ней, обретая вес. Она, мать, собственными руками вырыла яму, в которую теперь катилась семья её сына и благополучие внука.
Мысль о том, что Аглая может узнать правду и уйти, унося Санёка, вызывала животный ужас. Оставаться одной с сыномизменником и без любимого внука? Не могла она этого допустить. Правда оказалась страшнее измены. И она выбрала молчание, полагая, что оно станет искуплением, а не соучастием.
На следующее утро Галина Петровна встала раньше всех. Когда Аглая вышла на кухню, её ждал не привычный холодный взгляд, а стол, накрытый к завтраку, и чашка горячего чая.
Садись, Аглая, сказала свекровь, голос её прозвучал непривычно мягко. Ты вчера так устала с ребёнком, отдохни. Я Саню накормлю.
Аглая от неожиданности села, машинально взяв чашку. Ожидала упрёков, но получила лишь тепло.
С того дня в квартире началась тихая, почти незаметная революция.
Валера, видел, как Аглая ловко учит Саню шнурки завязывать? могла сказать Галина Петровна за ужином, глядя прямо на сына. У неё терпения не занимать. Тебе бы так.
Валерий лишь хмурился и утыкался в тарелку.
Ой, как запеканка удалась! воскликнула Аглая, пробуя блюдо, приготовленное невесткой. У меня никогда не получалось. Ты настоящая хозяйка.
Сначала Аглая лишь растерянно молчала, ожидая подвоха. Потом кивнула. Через пару недель, когда Галина Петровна похвалила её вышивку на детской подушке («Раньше рукодельниц на вес золота ценили!»), Аглая впервые за годы смущённо улыбнулась.
Сын смотрел на эту метаморфозу с недоумением и раздражением.
Мам, что это ты на невестку молиться стала? шипел он, оставаясь наедине с матерью.
Я просто глаза открыла, холодно ответила Галина Петровна. И тебе советую.
Она не читала ему мораль, а просто выстраивала перед ним живое доказательство ценности той, кого он предал. Каждая её похвала Агле была укором ему.
Однажды вечером, когда Валерий снова задержался «на работе», они сидели с Аглой на кухне, пили чай. Санёк уже спал.
Галина Петровна, тихо сказала Аглая. Спасибо вам. Раньше мне было так тяжело а сейчас почти как дома.
У Галины Петровны сжалось сердце. В этих словах была такая беззащитная благодарность, что ей захотелось плакать. Она положила сухую руку на мягкую руку невестки.
Дом там, где тебя ценят, дитя, выдохнула она. Прости меня за всё.
Она не уточнила, за что именно. Но Аглая, кажется, поняла. Не про измену, а про годы холода. Она кивнула, и её пальцы на секунду сжали пальцы свекрови.
Валерий видел, как между двумя главными женщинами в его жизни возникает новая, непонятная связь. Его измена, известная лишь ему и матери, стала призраком, отравлявшим его жизнь сильнее любого скандала. Мать не упрекала его. Она просто разлюбила в нём образ идеального сына. И своим новым отношением к Агле заставляла его видеть в жене не «серую мышь», а сильную, достойную женщину, которую он предал.
Семья не рухнула в одночасье. Она медленно, болезненно перерождалась. И главной силой этого перерождения стала не страсть, а тихая, упрямая, поздняя мудрость свекрови, которая ради внука и ради искупления вины научилась любить свою невестку. В этом новом чувстве она обрела больше покоя, чем в прежней холодной жизни.
Эта перемена стала и для Валерия тихим, но болезненным откровением.
Сначала он просто злился. Мать «предала», перейдя на «сторону врага». А Аглая… будто и не заметила, что он готов был сбежать из семьи. Она не плакала, не устраивала сцен. Она изменилась.
Изменилась незаметно, но необратимо. С неё словно стряхнули слой пыли. Она перестала сутулиться. Её давно забытые платья, которые мать называла «бабушкиными», исчезли. Появилась красивая, новая кофта «Галина Петровна помогла выбрать, она в этом толк знает». И это прозвучало не как упрек, а как факт.
Однажды вечером, включив телевизор, Валерий услышал из кухни тихий, мелодичный смех. Он подошёл, заглянул в щель двери. Аглая и его мать сидели за столом, перед ними был альбом с фотографиями. Мать чтото рассказывала, а Аглая смеялась, и на её лице играл румянец. В тот момент она была красивой. Понастоящему. Не броской, а теплой красотой, в которой было столько спокойствия и силы, что у Валерия защемило в груди.
«Когда я в последний раз слышал её смех?», пронёсся в голове.
Он стал замечать другое: как ловко и спокойно она объясняет чтото Санёку, не срываясь на крик, как он сам делал, когда уставал. Как уверенно она теперь говорит с ним, Валерием, о бытовых вопросах не робко спрашивая, а предлагая решения. Его «серая мышь» исчезла, а на её месте появилась женщина, которой он теперь уважал собственную мать.
Кульминацией стал случайный момент. Он зашёл на кухню за водой и застал Аглаю одну. Она стояла у окна, смотрела на спящий город и скручивала прядь волос. На её лице была не покорная страсть, а лёгкая задумчивая грусть. Она походила на героиню старого фильма красивую своей внутренней жизнью.
Аг начал он, запинаясь.
Она обернулась. В её глазах был лишь вопрос.
Да, Валерий?
Он подошёл и обнял её, нежно и крепко одновременно.
Ничего, пробормотал он. Просто красиво
Да, она обняла его в ответ. Душевно.
Ночью он не мог спать, всё ворочался. Перед ним стояли два образа: яркая, кричащая женщина из парка, чей смех теперь казался пустым, и Аглая у окна спокойная, сильная, ставшая центром притяжения для сына и матери. Той самой семьи, которую он готов был променять на мимолётный кайф.
Утром он не пошёл на работу, взял отгул. Дождался, когда мать уйдёт на рынок, а Аглая соберётся с Санёком на прогулку.
Аглая, нам нужно поговорить, сказал он, перехватив её в прихожей.
Она посмотрела на него, взяв за руку Санёка.
Санька, иди в комнату, собери мишку, мягко сказала она сыну. Когда ребёнок убежал, её взгляд снова стал отстранённым. Говори.
Он глубоко вздохнул, глядя в пол.
Я я был слепым идиотом. Ты самая лучшая женщина, какая могла у меня быть. И семья голос дрогнул, семья это ты и Санёк. Я сделаю всё, чтобы вы были счастливы. Всё.
Аглая молчала, потом тихо ответила:
Валерий, мне приятны твои слова. Главное, чтобы они совпали с делами.
И, не давая ему опомниться, добавила: Мы идём гулять. Будешь с нами?
Да, выдохнул он. Конечно.
Он вышел с ними, взял сына на плечи, и Санёк заливисто засмеялся. Аглая шла рядом, её голова иногда касалась его плеча. В этом простом, обыденном прикосновении было больше ценности, чем во всех алых туфлях и наглом смехе мира. Он понял, с опозданием, горько и болезненно, но понял: дороже всего не страсть, а тишина. Не «чтобы», а «несмотря ни на что». И он был готов годами доказывать, что заслужил право находиться в этой тишине рядом с ней.
Цените то, что имеете.
