На старой кромке кладбища, под тяжёлой осенней тишиной, сидели две почти незнакомые женщины. Одна в чёрном платке, волосы врезаны в строгий серый берет, её взгляд устремлён к гравюре на мраморном памятнике. Другую в тёмнозелёном пальто, лицо покрыто морщинами воспоминаний, назвали Вера.
Муж? спросила Вера, указывая пальцем на фотографию мужчины в военной форме.
Муж. Сначала было прошептала Лада, поправляя концы чёрного платка, годы летят, а я всё не могу привыкнуть. Тоска съедает, сил нет Я любила его безумно, но
Вера замолчала, потом, тяжёлым вздохом, произнесла:
Я его никогда не любила.
Сколько лет вы провели вместе? спросила она, наклонив голову.
С 1971го, когда сказали «да» ответила Лада, глаза её блеснули горечью. А как же ты могла сказать, что не любила, после стольких лет?
Сначала я пошла к нему отвагой. Мне нравился другой парень, но он бросил меня ради подруги. Я решила выйти замуж, лишь бы отомстить. Юрий оказался простодушным. Я почти сбежала в день свадьбы, но увидела его маленького, с редеющими волосами, с ушами, торчащими, как у зайца. На нём был старый костюм, словно села седло на корову, а он улыбался, будто нашёл сокровище. Я думала: «Вина моя», шептала себе.
И дальше? настойчиво спросила Вера.
Мы жили в доме его родителей. Они, как и он, сдували мою пыль. Я была полна жизни: глаза как сливы, коса, грудь, платье разрывалось по швам. Но всё равно чувствовала, что он не тот, кто мне нужен. Утром меня заставляла стирать обувь, мать Юрия хлопала меня, а я отвечала криками, потому что жалела себя. Сниться мне было только, как уйти кудато, где ветер в голове.
Когда в деревню пришёл разговор о работе на магистрали «Транссибирская», Юрий сказал: «Поедем на БАМ, подзаработаем, оторвёмся от родителей». Я, словно на ветру, согласилась.
Путь был тяжёлый: женщин в один вагон, мужчин в другой, у меня лишь сумка, а проходов между вагонами не было. Я подружилась с соседками, делилась хлебом, а он, когда пришёл за едой, попросил: «Есть ли чтонибудь?», и я, покрытая стыдом, говорила, что всё уже съедено. Он успокаивал меня, но я знала, что он скрытный, не возьмёт даже крошку у чужих.
По прибытии к месту, где нас разместили в барачной гостинице, в одной комнате собралось тридцать пять женщин и девчат, а мужчины отдельно. Обещали отдельные семейные палаты, но я лишь делала вид, что занята, спешу, что нет времени.
Я решила развестись. Дети не было, лишь два года совместной жизни, а любви, как ни странно, не было. Пару раз я всётаки ночевала с ним в отдельном бараке из жалости. На горизонте появился Григорий крупный, темноволосый, с волнистой шевелюрой. Мы с ним работали на стройке, где пиво шотландское, апельсины, колбасы, которых никогда не видела в деревне. В клубе для рабочих звучали концерты, танцевали до рассвета.
Григорий заметил меня, а я его. Страсть вспыхнула. Юрий пытался меня отговорить, но в голове лишь крутилось: «Любовь кругом». Я сказала: «Разведусь с тобой». Нам дали отдельную комнату в бараке, но перегородки тонкие, и Юрий всё равно был рядом. Я шла с Григорием, ощущая, как Юрий следует за нами, но думать о нём было невозможно любовь уже не была.
Как он это вытерпел? спросила Вера, глаза её наполнились сочувствием.
Вытерпел, потому что любил А потом Григорий со своей подругой Ксенией заигрался, а я Лада прервала себя, голос дрожал. Сказал, что я беременна, и начал меня обливать грязью, будто я сама себя на шею повесила. Юрий, казалось, стал слабаком.
Когда в больницу привезли Юрия, я ругалась с водителем, Сашкой, но он лишь молчал, будто осуждал меня. В палате Юрий лежал, лицо синело, нога отекла, а я стояла у окна, слёзы катились по щёкам.
Зачем? Зачем ты туда полез? крикнула я.
Я за тебя, прошептал он, глаза полные боли.
Я жалела себя, как и тех беременных, которых отсылали со стройки. Дети там не приветствовались, а в деревню меня бы посчитали чужой. Я уже не знала, чей ребёнок я держу в животе.
Через год я родила Максима, от Юрия, назвав его в честь его отца. Я поняла, что обидела его родителей, но отец уже умер. К Юрию я уже ничего не чувствовала: ни любви, ни ненависти. Когда дети росли, я лишь ждала его помощи, а он, хоть и слаб, делал всё, что мог: приносил еду, держал меня в тепле.
Однажды, когда я стирала бельё, меня спросили, как мужики относятся к тому, что жена стирает их бельё. Юрий ответил: «Вода холодная, лучше, если жена простужается». Я злилась, но его «любовь» только усиливала раздражение.
Наш сын Максим, уже тринадцатилетний, оказался в детском отделении милиции, где я познакомилась с хорошим офицером Сергеем, одиноким, который нашёл общий язык с Максимом. Юрий, слабый, не мог наказать его, а иногда лишь бил ремнём, когда тот воровал в ларьках.
Юрия отправили учиться в Москву, а мы уже жили в Новосибирске, получив квартиру. Он уехал с горечью, а Сергей, милиционер, сказал мне: «Разводись, если не любишь». Я молчала, отряхивая листья со стола.
Ты? спросила Вера, уже перейдя на «ты».
Я посмотрела ей в глаза, в уголках глубокие морщины воспоминаний.
Я всё думала Я всё ещё храню письмо от Юрия, которое он прислал мне. Он писал, что понял, что испортил мне жизнь, потому что я его никогда не любила, а лишь терпела. Он обещал присылать половину зарплаты, желал счастья, без обид. Это письмо единственное, где он не упрекает, только оставляет боль в себе, а мне жить и радоваться.
Листва с берёзы вновь завилась на столе, осеннее солнце играло в окне, а женщина в чёрном платке вытерла слёзы кончиком платка.
Что плачешь? спросила я её.
Жизнь как вспоминаешь слёзы льются, ответила она, голос дрожал. Ты ушла к милиционеру?
Ночью не спала, Максим от меня отталкивался, я запуталась в своей жизни, призналась я, держа письмо. На заводе подружилась с женщиноймехаником, которая говорила: «Дура ты, Лада! Такие мужья на плечах не держи».
Однажды утром я встала, подумала: «Что я делаю? Муж живёт ради меня всю жизнь, а я». Вспоминала, как он помогал мне, как в больнице, когда меня оперировали плохо, и в реанимации шептались врачи. Перевели меня в жёлтую палату, где Юрий сидел, гладил мою руку, нанимал санитарку, искал лекарства. Если бы не он, я бы не выжила.
В одну морозную ночь нам привезли посылку, но вьюга сбила её в снег, и мы получили чужой груз. Юрий, скользя по пурге, отнёс её в соседний поселок, где люди ждали, а я лишь сыпала слёзы.
Я поняла, что никого, кроме него, не надо. Писать ему? Он уже ушёл, выбрав другую. Осень шла, тёплая, я переехала в Забайкалье, где Юрий стал бригадиром на гидроэлеваторах, возил подарки домой, дарил сладости.
У меня жена, говорил он, беременная. Я прятала от него глаза, а в роддоме увидела сына, чёрноволосого, как Григорий. Юрий посмотрел, чуть не заплакал.
Через год я родила Машу от Юрия, назвав её в честь его матери. Я уже не чувствовала к нему ничего, лишь готовила ужин, стирала бельё, слышала, как мужики подшучивают, что жена стирает их трусы.
Сын наш, Максим, в тринадцать стал в полицейском отделении, а я полюбила Сергея, который помогал ему. Юрий, слабый, не мог удержать его, иногда бил ремнём за кражи в ларьках.
Мы переехали в Москву, он пошёл учиться, я осталась в Новосибирске. Он уехал с горечью, а Сергей, милиционер, сказал: «Разводись, если не любишь». Я молчала, отряхивая листва со стола, и ответила:
Я всё думала Я держала письмо, где Юрий писал, что жизнь испорчена, потому что я его не любила, а лишь терпела. Письмо было без обид, только с болью, а я живи и радуйся.
Ветер шептал в кронах, а женщина в чёрном платке тихо утирала следы слёз, пока осенний свет медленно утихал.
