28октября, 20годовщина.
Сидела я на скамье у старого ящика с надгробиями, рядом с другой женщиной, которую почти не знала обе мы ухаживали за могилами в разных районах, а потом случайно заговорили.
Вы говорите о своём муже? обратилась я к ней, указывая пальцем на фотографию, выгравированную на памятнике, где мужчина в сером берете.
Она кивнула, тяжело вздыхая: «Муж уже год, а я всё не могу привыкнуть. Тоска гложет, сил нет. Я его любила так сильно», прошептала, поправляя кончики чёрного платка.
Мы помолчали. Затем она, словно решив всё сказать, сказала: «А я своего мужа вовсе не любила».
Я повернулась к ней, интересуясь: «Сколько же вы прожили вместе?»
«Считай, в семьдесят первом мы сошлись в браке», ответила она, и я спросила, как же так не любила, спустя столько лет?
«Я вышла замуж лишь из мести. Был парень, мне нравился, а он бросил подружку и ушёл к ней. Я решила: «Пойду замуж, а он будет в стороне». С Юрием всё было иначе он был молчалив, но всё равно следовал за мной, и я»
«И что же дальше?» спросила я.
«Сразу после свадьбы я чуть не убежала. Деревня шумела, я плакала, думала, что молодость прошла. А жених выглядел, как волк: маленький, с редеющими волосами, ушами, торчками, в костюме, который сидел, как седло на корове. Он улыбался, а я всё думала, что сама виновата».
«А дальше?», настойчиво спросила я.
«Мы жили у его родителей. Они, как и он, от меня отдувались, будто я была нечто лишнее. Я была полной, глаза сливовые, коса, грудь всё рвалось по швам платья. Все видели, что он не тот, кто мне нужен».
Утром я всё ещё носила чистую обувь, потому что мать Юрия заставляла меня их мыть. Я часто орала, командовала, ведь жалела себя. Не любила и всё не ладилось кто бы захотел сноху, как я?
Юрий предложил: «Поедем на БАМ, подзаработаем, от родителей оторвёмся». Мне было лишь бы кудато уйти, ветром в голове.
Как раз в то время, когда все говорили о БАМе, Юрий прошёл отбор, включили в отряд, и мы отправились сначала в Пермь, а оттуда дальше в Дальний Восток.
Тут женщин погрузили в один вагон, а мужиков в другой. У Юрия не было харчей, а у меня была сумка, но проходов между вагонами не было.
Я быстро подружилась с соседками, смеялась, делилась всем, что мама нам испекла. На станции Юрий пришёл, попросил еды, а я, смущённо, сказала, что всё съедено. Он, заметив мой стыд, успокоил меня, сказав, что в его вагоне тоже хватает. Через минуту я уже забыла о нём.
Мы прибыли в поселок, где разместили нас в бараке: тридцать пять женщин и девушек в одной комнате, мужчины отдельно. Обещали семейные номера, но пока нам пришлось мириться. Я делала вид, что занята, спешу, что нет времени, а женщины упрекали меня: «Муж ведь, а ты».
Я часто стояла у окна, ждя, когда он появится. Но в нашем районе сыро, а я ничего не вижу.
Решила развестись. Дети так и не появились, любили мы друг друга лишь в редких моментах, иногда из жалости.
Тогда появился Григорий высокий, с густой чёрной шевелюрой, волнистым чубом. Мы вместе работали на стройке, я была бетонщицей, он электриком. Пиво чешское, апельсины, колбаса, которой мы раньше не пробовали, всё было как праздник. Концерты к нам приезжали, танцы устраивались в бараке.
Девушки познакомили меня с Григорией, и я влюбилась, словно в огонь. Юрий подливал, уговаривал, но я уже была влюблена. Мы просили отдельную комнату, но перегородки были тонкие, всё равно я не ушла.
Григорий часто появлялся рядом, а Юрий оставался гдето рядом, но я уже думала только о нём.
Как он это вынес? спросила одна женщина в чёрном платке, наблюдая за мной.
Вытерпел, потому что любил, ответила я, вспоминая, как Григорий с Капитолиной «загулял» и стал оскорблять меня. Он говорил, что я сама «повесилась» на него, потому что муж слабак.
Юрий, узнав о случившемся, бросился на Григория, и в схватке у станции меня увезли в больницу. Я ругала Сашу, водителя, за то, что он молчал, не осуждая меня.
В больнице я бросилась в слёзы, глядя на Юрия, чей лицо было синее, отечность будто у него нога под тяжёлой гирей.
Зачем ты встал? спросила я.
Я за тебя! ответил он.
Я жалела самого себя. На стройке беременных отправляли в сторону, детей не приветствовали. Я думала, что меня в деревню считают чужой, но всё равно продолжала идти.
Я часто навещала больницу, принося еду, но уже не из любви, а из простого чувства ответственности.
Помню, когда он встал на костыли, в старой больничной пижаме, как старый дед, и сказал: «Не разводись, уедем, наш ребёнок будет наш». Я ответила: «Зачем тебе?» «Люблю», сказал он. Я лишь кивнула.
Мы переехали в Забайкалье. Юрий, тихий, но образованный машиностроителем, стал бригадиром по гидроэлеватору, ездил с места на место, привозя домой подарки: сладости, котлеты, всё, что не мог сам съесть.
Он часто хвастался: «У меня жена, беременная». Я прятала глаза, но в доме нам дали комнату, я стала учётчицей.
В роддоме я узнала, что наш сын Григориев, черный, а Юрий не показывал эмоций, лишь улыбался, чуть не плакнув, когда забирал его. Сын был тяжёлый с рождения, болел, но Юрий всё равно заботился.
Через год я родила Максима от Юрия, назвала его в честь отца. Поняла, что я огорчила его родителей, но отец умер, а мать была рада.
К Юрию я уже не чувствовала ни любви, ни ненависти. Дети были маленькими, я ждала лишь поддержки, и он действительно помогал, убирал, давал отдохнуть.
Как только я собиралась стирать бельё, мужики стеснялись, что я, жена, стираю. Юрий говорил: «Вода холодная, а ты? Пусть говорят!» Я отобрала таз, злилась, но его чрезмерная любовь меня раздражала.
Сын Максим, тринадцать лет, учился в детском отделении милиции. Там я познакомилась с хорошим сотрудником, который нашёл общий язык с Максимом, хотя он не слушал Юрия. Юрий был слабохарактерен, не мог наказать, лишь иногда хлопал ремнём.
Юрия отправили на учёбу в Москву, а мы жили в Новосибирске, получили хорошую квартиру.
Он сказал: «Если не поеду, то и не поеду». Я ответила «Поезжай». С горечью он уехал, а милиционер Сергей посоветовал мне разводиться.
Я молчала, отряхивая листья со стола.
А ты? спросила собеседница, перешедшая на «ты».
Я посмотрела, между бровями морщина, тяжёлое воспоминание.
Я всё думала Юрий прислал письмо, я его храню до сих пор. В нём он писал, что понял: «Жизнь испортила меня, потому что я тебя никогда не любила, а лишь терпела». Он обещал половину зарплаты, желал счастья. Письмо было без обиды, только боль.
С берёзовой кроны опали листья, осенний день, голубое небо. Женщина в чёрном платке вытерла слёзы кончиком платка.
Почему плачете? спросила я.
Жизнь такая, ответила, «вспоминаешь слёзы летят».
Я вспомнила, как помогал мне Юрий, как однажды в больнице меня оперировали, но плохо. В палате жёлтой я увидела Юрия, который, сидя в старой пижаме, гладил мою руку, нанял санитарку, принёс лекарства. Если бы не он, я бы не выжила.
Однажды мы случайно получили чужую посылку, доставленную вертолётом из районного центра. Вьюга бросила её в снег, люди ждали, а мы её принесли. Юрий в пурге отнёс её в соседний поселок, но простудился и заболел.
Я поняла, что никого, кроме него, мне не нужно.
Писать письмо? Как он поймёт? Всё лето я доказывала, что ему ничего не стоит.
Осень шла тёплая. Я определила детей, уладила работу, пошла на вокзал, поехала в Москву к нему. Поезд был медленный, но я стремилась увидеть его взгляд, спасительный, любил его лысину, уши, брюшко.
В общежитии мне сказали, куда идти, я искала его в метро, но меня не пустили в учреждение. Ждала на высокой лестнице, увидела его с группой, в кепке, в коротком плаще, с папкой под мышкой. Я замерла от любви к собственному мужу.
Он прошёл мимо, не заметив меня. Я крикнула, он обернулся, посмотрел, глаза не поверили. Мы стояли, листва падала, как сейчас, и друзья его не понимали, что происходит. Папка выпала, тетради разлетелись, мы обнялись, не зная, что сказать.
«Так до конца в любви и дожили, да?», спросила слушательница, промокшая насквозь.
«До какого конца?», ответила женщина, указывая на могилу, где я убирала.
«Это Максюша наш, сын», сказала она, «помер рано, в тюрьме сидел, мы с Юрием страдали».
«Он жив?», я обрадовалась.
«Жив», ответила, «Слава Богу! Он привёз меня сюда, помогает дочке».
К нам подошёл полноватый мужчина в чёрной куртке, с кожаной кепкой, улыбнулся.
Устал, Юрочка? Чай? сказала жена, стряхивая пыль с плеча.
Он собрал весь инвентарь с могилы сына, а жена взяла тяжёлый мусор, заботясь о его спине, и они пошли вместе по жёлтой кладбищенской аллее мимо захоронений.
Перед поворотом женщина в сером берете повернулась, помахала мне и мужу.
Я смотрела на портрет своего мужа на памятнике и думала, что счастье не живёт само, а появляется лишь тогда, когда принимаешь его в своё сердце. И счастье любить и быть любимой.
