Я вспомнил, как в тот вторник вечером я, Олег, решил применить к жене «молчание», а она в ответ перестала готовить ужин. Всё началось с того, что Марина, моя жена, вошла в гостиную, неся в руках корзину с бельём, и резко спросила:
Олег, ты опять оставил грязную чашку на журнальном столике? У нас же есть кухня и посудомоечная машина!
Я, растянувшийся на диване перед телевизором, даже не обернулся. Переключил канал, увеличил громкость мой фирменный сигнал, что «я в своём мире», а любые её претензии отлетают в пустоту.
Ты меня слышишь? повысила голос Марина, её раздражение почти отлило в крик.
Я медленно повернул голову, лицо покрытое скукой и снисхождением.
Слышу, пробормотал я. Дай отдохнуть после работы. Чашку уберу позже, когда будет реклама. Не делай из мухи слона.
Я не горничная! бросила она, ставя корзину на пол. Я только что пришла из магазина с двумя пакетами продуктов, а ты меня даже не встретил. И теперь мне приходится спотыкаться о твою посуду?
Я нахмурился, в глазах появился тот знакомый огонёк начало моего «Великого молчания». Я сказал тихо, но зловеще:
Значит, я тебя не уважаю? Хорошо, тогда я вообще замолчу, чтобы не портить твоё настроение.
Я отвернулся к экрану, скрестив руки. Марина тяжело вздохнула:
Олег, не играй в детский сад. Нам уже по сорок пять, а не по пять. Давай просто
Ответа не последовало. Я стал как статуя. Марина подождала минуту, посмотрела на мой затылок, потом взяла корзину и ушла в ванную. Я привык к этому сценарию: когда она высказывает претензию, я зарываюсь в молчание, иногда на день, иногда на неделю, живу, как будто я часть мебели, едя её еду, но не замечая её усилий.
Раньше я слышал её слёзы, извинения, вопросы «Что случилось?». Я видел, как она плачет, чувствуя вину. Но в тот вечер чтото сломалось. Возможно, отчёт в бухгалтерии измотал меня, а может, просто та грязная чашка стала последней каплей.
Я включил стиральную машину и посмотрел на крутящийся барабан.
Значит, молчание значит, я тебя не слышу, подумала Марина. Я пустое место, но всё равно должна готовить котлеты с пюре, чтобы накормить того, кто меня не замечает.
Она выключила свет в ванной и пошла на кухню. Пакеты с продуктами лежали на полу: куриное филе, картошка, овощи. Она взглянула на часы семь вечера, достала йогурт, яблоко и творог, села за стол, включила телефон и начала листать новости.
Через полчаса я вошёл, как хозяин квартиры, и увидел пустой стол. Я отодвинул стул, но Марина продолжала смотреть в телефон, читая статью о гиалуроновой кислоте.
Я постоял минуту, потом громко отодвинул стул, чтобы показать, что я здесь. Марина лишь перелистнула страницу.
Ты чтото хотел? спросила она ровным голосом.
Я, придерживая своё «молчание», постучал пальцем по столу и сделал жест ложкой. Она улыбнулась краешком губ и ответила:
А, ты про ужин? Я сегодня не готовила, съела йогурт, мне хватило. Раз мы не разговариваем, каждый ест, что хочет.
Я открыл холодильник, засунул руки внутрь, увидел замороженное мясо, картошку, яйца и банку солёных огурцов. Закрыв дверцу, я посмотрел на неё тяжёлым взглядом.
Ты чтото хотел? спросила Марина снова.
Я не смог произнести ни слова, лишь постучал по столу и имитировал, как ложкой еда перемешивается. Она, не моргнув глазом, сказала:
Я только йогурт съела, а ты, видимо, будешь питаться колбасой и хлебом. Как тебе такая «раздельная» диета?
Я отрезал себе кусок хлеба, налил чай, разлил воду на столешницу, сев жевать, будто хотел показать, как сильно я страдаю.
Марина доела йогурт, вымыла ложку, пожелала «спокойной ночи» пустоте и ушла в спальню с книгой. Я остался один, с бутербродом и гордостью.
Утром в квартире стояла холодная атмосфера, как в годы Холодной войны. Я собирался на работу, хлопая дверцами шкафа, и искал чистую рубашку. Обычно Марина вешала её на спинку стула, но сегодня стул был пуст.
Я ворвался в спальню, где Марина уже красила ресницы. Показал ей мятую рубашку, вытащил её из шкафа.
Утюг на подоконнике, гладильная доска за дверью, сказала она, глядя в зеркало. Мы не общаемся, так что я не знаю, какую рубашку ты хочешь надеть.
Я схватил утюг и пошёл в гостиную. Через пять минут запахло сожжённой синтетикой я не выставил правильный режим.
Марина надела пальто и вышла из дома, не попрощавшись. На душе у неё было лёгкое, впервые бойкот меня не пугал, а возбуждал.
Вечером она позвонила подруге Свете, договорилась пойти в кафе, выпить вина, съесть пиццу. Вернувшись к девяти часам, она была сыта, веселой, немного пахла вином. В квартире было темно, только телевизор работал, я лежал на диване, а в раковине горела грязная посуда следы моих попыток приготовить чтото.
Марина подошла к кухне, налила себе стакан воды, но не обратила внимание на мусор. Я появился в дверях, выглядел подавленным, мои попытки с пельменями не принесли удовлетворения.
Я иду в душ и сплю, бросила она, помой посуду, пожалуйста. Тараканов нам только не хватало.
Меня опешило. Моё молчание, когдато страшное оружие, теперь превратилось в пустой звук, не пугающий никого.
Третий день эксперимент продолжился. Я, принявший решение не сдаваться, пришёл домой голодным, без рубашки, в старом свитере. Марина пришла с новой стрижкой, вела себя уверенно.
Я сидел на кухне с сковородкой, в которой жарилась картошка местами сырая, местами угольночёрная. Я ел её прямо со сковороды, не глядя на неё.
О, пахнет горелым, прокомментировала Марина, входя в кухню. Приятного аппетита. Я себе сделаю греческий салат.
Она быстро нарезала овощи, брынзу, маслины, полила оливковым маслом, присыпала орегано. Аромат свежих трав столкнулся с запахом горящего масла.
Я сглотнул, картошка застряла в горле. Марина налила себе гранатовый сок, села напротив и начала есть.
Ты долго ещё будешь издеваться? крикнула она, голосом, хриплым от трёхдневного молчания.
Я отодвинул сковороду, глаза мои наполнились гневом.
Олег? Ты разговариваешь? спросила Марина, удивлённо. Я думала, ты будешь молчать до конца.
Ты ты запинался я. Ты не готовишь, не убираешь, ведёшь себя так, будто меня здесь нет! Я третий день ем ерунду, а ты в кафе шляешься!
Марина опустила вилку, её лицо стало серьёзным.
Семья, потвоему, это когда один человек использует другого как обслуживающий персонал, а в ответ получает «молчание»? сказала она холодно.
Я тебя наказывал! вырвалось у меня. Чтобы ты почувствовала, как мне неприятно, когда ты меня «пилишь».
Наказывал? усмехнулась Марина, но глаза её оставались холодными. Олег, я не дочь и не собака. Мне не нужно наказание, нужна беседа. Если тебе чтото не нравится, скажи словами: «Олег, я устала, давай обсудим». А ты выбираешь игнор.
Я молчал, но уже другим молчанием растерянным.
Сервис в нашей семье отключён за неуплату, продолжила она. Валюта у нас общение и уважение. Нет общения нет борща. Нет уважения нет гладких рубашек. Всё просто.
Я думал, ты поймёшь, что я обиделся… пробормотал я.
Я тоже обиделась, но не стала молчать, а действовала зеркально. Тебе нравится жить, когда тебя игнорируют, пока ты ешь свой салат и я глотаю горелую картошку?
Я посмотрел на свою сковороду, она выглядела жалко.
Неприятно, пробормотал я.
Мне тоже неприятно, когда ты смотришь сквозь меня, ответила Марина. Три дня ты не спрашивал, как у меня дела, не желал доброго утра. Ты ждёшь, пока я сломаюсь и приду с тарелкой супа.
Я опустил голову, стыд охватил меня. Я выглядел глупо, взрослый мужчина, который проиграл войну за котлеты.
И долго это будет продолжаться? спросил я тихо.
Что именно? Моя забастовка или твою глупость? ответила она.
Всё. Я хочу нормальную еду.
Марина вздохнула, увидела в моих глазах сломленность, но не желала унижать меня.
Моя забастовка закончится, когда ты пообещаешь две вещи. Первая: молчание не будет твоим оружием. Если спорим ругаемся, но говорим. Вторая: встанешь, вымоешь сковороду, уберёшь муку со стола и извинишься.
Я минуту обдумал её ультиматум, затем встал, взял сковороду и направился к раковине. Включил воду.
Прости, сказал я, не оборачиваясь. Я был неправ.
Марина наблюдала, как я неуклюже терю жир губкой. Сердце её оттаяло. Я полюбил эту дурацкую девушку, несмотря на всё.
Извинения приняты, сказала она. Но сковороду потом ещё три раза помой, там в углу есть остатки.
Я хмыкнул, но стал тереть усерднее. Когда кухня почти наладилась, я вытер руки, повернулся к Марине, глаза мои были виноваты, но уже тёплы.
Мир? спросил я.
Мир, кивнула она. Но салат уже доела.
Есть чтонибудь ещё? спросил я, надеясь. Может, в морозилке пельмени?
Пельменей нет, но есть филе. Если ты почистишь картошку, я сделаю рагу. Вместе.
Я улыбнулся.
Где нож? спросил я.
Мы готовили ужин около десяти вечера. Я чистил картошку, Марина резала мясо. Мы разговаривали о работе, о её отчёте, о том, что переклеить в коридоре, о фильме на выходные. Это был самый вкусный ужин за полгода, потому что за столом сидели не два врага, а муж и жена.
Покивавшись, мы выпили чай. Олег взглянул на Марину серьёзно:
Знаешь, Марина, ты страшный человек, когда не готовишь.
Я ценю себя, Олег, и советую тебе тоже ценить меня, иначе в следующий раз я не только перестану готовить, но и поменяю пароль WiFi.
Он рассмеялся, поперхнулся чаем.
Нет, спасибо. Я урок усвоил. Молчание золото, но сытый желудок дороже.
С тех пор «Великое молчание» в нашем доме отменили. Мы всё ещё ссоримся, я иногда ворчу, она иногда пилим, но никогда больше не перестаём разговаривать. Тишина в доме должна быть уютной, а не карательной, а ужин время, когда семья собирается вместе, чувствуя, что они одно целое.
И грязную чашку с журнального столика я теперь убираю сам, ну, почти всегда.
